Прайс на мою студентку

Но Ганс продолжал стоять надо мной, пока я не сообразила, что он ждет, когда я свалю. Главное я успела перенюхать все флаконы с одеколонами и нужный запрятала за спиной, сгрузив остальные в руки Ганса.

Зачем? Ну не знаю, что мной двигало. Наверное, желание почувствовать себя хоть на мгновение так же, как было в объятиях немца. Сладко и горько одновременно. Так, как обнимаешь, теряя любимого. Так, как я никогда никого не обнимала.

Пшикая одеколоном фрица себе на подушку, я понимала, что не только веду себя как последняя дура, но и никогда не поумнею.

Это ж надо залипнуть на фрице, с которым даже нормального перепихона не было?

Я тут буду мучиться, страдать, а он спать себе спокойно на своей широкой постели. От несправедливости стало еще обиднее. Я прихватила свой единственный флакончик духов Aqua Allegoria Herba Fresca и вернулась в спальню немца.

Убедилась, что Ганс не вернется, убрала одеколон фрица в шкафчик и от души набрызгала своими духами на подушки и простыни его огромной постели.

Спите теперь и думайте обо мне, хер-профессор!

Вторую половину дня я домогалась Ганса.

Мутер то свалила по подруженциям. Был у нее такой пунктик, каждый вторник она таскалась по подружкам, а каждый четверг её подружки припирались к нам. Меня, ясное дело, на этот праздник жизни не пускали.

Мутер говорила, что мне со старыми кошёлками будет скучно, но я догадывалась, что мутер перед этими кошёлками просто будет стыдно. Несмотря на все ее старания, я никак не могла запомнить значение вилок, ложек и ножей.

Вот нафига двенадцать приборов, если все можно тупо жрать ложкой или вилкой? Ну иногда удобно порезать ножом.

В такие дни Ганс выручал меня, чтобы я не засохла над Карениной.

Однажды мы резались в «Дурака», когда я предложила играть на деньги, но Ганс свинтил с темы. Зато потом сказал, что научит меня новой игре в покер. И если мне хватит сообразительности, то будем играть со ставками.

Я бы плюнула давно на покер, если бы не желание утереть фрицу нос. Он так зажимал баллы последнюю неделю, что в уме я рисовала себе картину, как он вызывает меня в кабинет и говорит:

«Я велел кончить тебе Каренину еще неделю назад!» — и при этом, значит, хмурит брови.

«Опоздали вы, герр фриц, Каренину до меня кончил сам Толстой! Допекла она его до печенок, как и меня, вот он и кинул ее под поезд», — нет, я еще дочитала чертову Каренину, но малодушно подглядела в конец, и чёта так читать перехотелось. Но с Толстым я была согласна — кончать эту дуру надо было.