Правила бунта

Мы просто должны подождать, пока он не будет готов что-то сказать. И начинаю думать, что Рэн никогда этого не сделает. Я не заинтересован в том, чтобы заставлять его признаваться в том, о чем он не хочет говорить, и Пакс тоже, поэтому мы придерживаемся той линии, что Фитц просто обеспокоен тем, что он связан с исчезновением Мары.

После долгого разглядывания дыры, которую Пакс проделал в стене, Рэн говорит:

— Это дело рук Мерси. Она сказала Фитцу, что я трахаюсь с Марой. Хотя она знала, что это не так.

Я бросаю на Пакса неловкий взгляд.

— Меня там не было, чувак. Я не знаю, что было сказано.

Пакс вскидывает руки.

— Не спрашивай меня, черт возьми. Мне отсасывали в ванной наверху.

Думаю, это тема для другого раза. Глаза Рэна действительно остекленели.

— Для меня она мертва.

— Да ладно тебе, чувак. Мара появится завтра. Все пройдет. Мерси извинится, как всегда, и все забудется к Рождеству. — Это звучит достаточно убедительно. Хотя я не верю ни единому своему слову, но должен что-то сделать, чтобы попытаться рассеять напряжение, которое, как грозовая туча, сгущается вокруг нашего друга.

Если я этого не сделаю, случится что-то очень плохое.

Как только он исчезает наверху, Пакс впивается в меня темным взглядом, который пронзает кожу, мышцы и кости.

— Ну? — спрашивает он.

— Ты знаешь, что, — рычит он.

Я так долго этого ждал. Боялся этого. Карина сказала, что он уверил ее, что ничего не скажет, но я уже довольно давно живу с Паксом. И после всего дерьма, через которое мы сегодня прошли, и всего остального дерьма, о котором мы не можем говорить с Рэном, я знал, что он собирается поднять эту тему.

Наверное, это гложет его весь день.

— Что ты хочешь знать?

— Как долго? И зачем лгать об этом?

— Два месяца. — Я жду фейерверка. Когда он не случается, я делаю глубокий вдох и пытаюсь ответить на его второй вопрос. — И я солгал об этом, потому что она мне нравится, Пакс. Очень нравится. И я не хотел разбивать ей сердце. Неужели это так плохо?

Пакс никогда не говорит о своих татуировках.

У него их не было, когда мы впервые приехали в Вульф-Холл тощими четырнадцатилетними подростками. Около года назад он сказал нам, что едет домой в Нью-Йорк на выходные, сел в машину и уехал. Когда вернулся, на правой руке у него был контур первого рукава. Рэн выгнул бровь, глядя на свежие чернила в своей очень похожей на Рэна манере. Я покачал головой, вздохнул, но не сказал ни слова. Пакс не делится. Как и никто из нас.