Правила обманутой жены

Платон бросал на меня пытливые взгляды, но вопросов поначалу не задавал. Потом все же не выдержал, вышел из своего кабинета, присел на краешек стола и мягко спросил:

— Надя, у вас все в порядке? Вам явно не здоровится. Может, поедете домой?

Я отрыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в офис, как ураган, ворвался Мамикон.

— Я ваше утро поздравлял! — громко объявил он с порога и довольно потер руки. — Так, Наденька, пока этот капиталист вас не заездил, сразу приглашаю на обед, который начнется совсем скоро, — он взглянул на часы.

— Как-то рановато для обеда, — возразила я.

— А зачем нам жить по московским часам? У нас свое время. Я вам приготовил такой обед, такой обед! — он сложил пальцы щепотью и поцеловал их. — Муа! Вот какой обед! Но для него нужны двое мужчин.

Платон удивленно взглянул на него.

— Мужчин, я сказал, а не художников. Без обид, Сафронов-джан, но я попрошу Наденьку взять с собой сына.

— Ему одиннадцать лет, — напомнила я.

— Вай! Только никому не говорите! Потому что вы выглядите на семнадцать с половиной.

Одиннадцать лет — это уже мужчина. Вполне сойдет для нашего плана.

— А у вас уже и совместный план есть? — саркастически хмыкнул Платон.

— Айвазовский-джан, я тебя прошу: пойди нарисуй пару картинок, пока серьезные люди разговаривают, — скривился Мамикон.

Платон побледнел, но с места не сдвинулся.

— Наденька, делаем так: едем в школу, забираем вашего мужчину-сына, и едем обедать. А ты, капиталист, отпусти девушку пораньше. У нас самолёт, — Мамикон выразительно постучал по часам из белого золота, щедро усыпанных черными бриллиантами.

— Самолёт? — брови Платона удивлённо поползли вверх. — Так ты определись, Сальери-джан, у тебя самолёт или обед?

— Какой ты скучный! Как московская зима! Вай! У нас и самолет, и обед.

— Извините, Мамикон, но я так не могу, — решительно возразила я. — Какой самолет? У меня ребенок, семья, вообще…

— Вообще мы на денек пообедать, и все, Наденька, — пожал плечами Мамикон.

— Туда, — улыбнулся Мамикон. — Один нога здесь, другая там.

Как у балерины Проволочковой. Мы тучи разведем ногами. Вечером вернемся. Ваш муж в командировке, — его улыбка стала неприятно-хищной. — А Платон никому не расскажет. Потому что мы его привяжем к батарее, а потом убьём. Или наоборот.

Платон побледнел так сильно, что его лицо заострилось. Я увидела, что он очень злится.

— Мамик, — Платон решительно встал, — пойдем-ка пошепчемся пару минут.

— Не могу, дорогой, не могу. Занят, — Мамикон приложил руку к груди.