Правила обманутой жены

Через террасу пронеслась стайка хохочущих японок в ярких платьях. Они были похожи на колибри: крошечные, хрупкие, в огромных пышных юбках розового, лилового, небесно-голубого цвета. Они щебетали и заливались смехом. Сфотографировавшись на фоне террасы, они стремительно слетели по лестнице вниз. Я, глядя на них, рассмеялась, и только хотела сказать Платону, как завидую их беззаботности, как вдруг поймала его взгляд.

Он смотрел на меня, как зачарованный. Словно я — картина известного художника. Я любовалась девушками.

А он открыто любовался мной. Смутившись, я опустила глаза. И почувствовала, что мои щеки заливает краска. Это было приятно: чувствовать себя красивой. Нет, не так. Это было восхитительно: чувствовать себя желанной. Да, в глазах Платона явно читалось желание. Мне даже стало его немного жалко: ведь получается, что он все время вынужден это скрывать. А я хорошо знаю: как это тяжело — справляться с чувствами. Платон вдруг продекламировал:

— Как это красиво! — восхитилась я, осмелившись поднять на него взгляд.

Платон уже взял себя в руки и сказал с обычной любезной улыбкой:

— Это Маяковский, стихотворение «Лилечка». Знаете, моя мама обожала русскую лирику начала прошлого века. Всем детям читают сказки, когда укладывают спать. А мне мама читала стихи Ахматовой, Цветаевой, Маяковского, Блока.

— Наверное, она была замечательная! Так много вам дала, Платон!

— Да, много. Жаль, что недолго. Знаете, как она меня называла? Мой сыночек.

Я вздрогнула. Ведь именно так я всегда называю Сережу.

— Отец очень злился, — Платон задумчиво гладил пустой бокал. — Он был жестким и непримиримым человеком. Говорил, что это дурной тон так называть ребенка старше трех лет. А мама, нахмурив брови, отвечала ему: «Боже мой, вы невыносимо скучны, как гаммы!» Была у нее такая привычка: обращаться к мужу на «вы», когда она на него злилась.

— Как в старинных романах, — улыбнулась я.

— Да, она вообще была не от века сего и не от мира сего. К сожалению.

— И когда вы стали взрослым, она вас по-прежнему называла сыночком?

— Она не увидела меня взрослым, — Платон побледнел и прикусил губу.

Мы молчали. Я не осмеливалась спросить, что с ней случилось. А он задумчиво глядел на воду.

— Она была больна? — спросил Сережа, оторвавшись от альбома, в котором он увлеченно делал наброски.

— Она была неизлечимо больна жизнью, — тихо ответил Платон. — Невыносимой легкостью бытия — как она сама это называла. Поэтому ушла из жизни по своей воле.