Правила

И, вдруг я поняла, Дженна, скорее всего никогда и не ждала, что я ее одену. Она предпочитала меня такой, какой я была — бледной, бесцветной, кроткой, безобидной.

Прежде, чем я смогла отговорить саму себя, я отпихнула другую одежду в сторону и стянула с вешалки рубашку, цвета "пыльной розы".

Она была такой же красивой, какой я ее запомнила. Дженна потратила круглую сумму на этот подарок. И вдруг мне захотела надеть эту рубашку, доказать, что она была не права. Что я могу быть кем-то, кто может надеть эту рубашку и чувствовать себя комфортно в ней.

Что я не буду просто причудливой девушкой, чья единственная цель заключалась в то, чтобы на ее фоне средненькие девушки выглядели лучше.

Я сняла свой серый джемпер. Воздух был слишком прохладным, и я задрожала.

Затем одела свою новую рубашку — она была теснее, чем большинство других вещей, которые я носила. И не зря. Я повернулась, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Как я и подумала, пересечение ткани увеличивало объем груди, а слои оборок ниже, визуально увеличили расстояние между грудью и бедрами.

Я отступила на шаг или на два, чтобы лучше видеть. Рубашка визуально сделала меня выше. Не то, что бы я хотела быть с Зейном одного ростом, стоя рядом. Плюс пара моих любимых джинс — тех, с кристаллами Сваровски на задних карманах — и я готова.

В зеркале, мое лицо пылало, и светлые волосы были в полном беспорядке.

Но я выглядела… счастливой. Я выглядела лучше, чем обычно.

И я захотела стать ей на сегодня, этой девушкой в зеркале.

Может быть не на завтра, может быть не на следующую неделю. Только на сегодня.

Я повернулась, чтобы оторвать ярлычок от рубашки и увидела свою первую проблему. Вырез, который спереди шел от декольте к шее слишком сильно открывал плечи. Настолько сильно, что край пластыря, прикрывавшего татуировку GTX на моей лопатке, было видно.

— Возьми новый пластырь! — сказал мой внутренний голос. — Или поменьше. У тебя есть разные варианты!

Я так и сделала. Но я была заинтересована только в одном варианте.

Используя зеркало, я дернула пластырь трясущимися руками. Через секунду я смогла оторвать его полностью. Он отклеился скрученным и немного искореженным куском ваты и клейкой ленты. И четыре-на-четыре-дюйма моей кожи — постоянно закрытой, на протяжении десяти лет, кроме тех нескольких секунд, которые уходили на то, чтобы поменять пластырь — оказались нелепо чувствительными, как если бы нервные окончания увеличились от постоянной темноты.