Право ходить по земле

Какой демонстрировали фильм?

— Какая-то импортная белиберда.

Видно было, что Ставицкий напрягся:

— Прекрасно. Когда закончился фильм?

— Так это же короткий фильм. Что так долго?

— Журнал был длинный.

— Не помните, о чём?

— Новости науки и техники.

— Прямо из кино поехали ужинать?

— Нет. Была хорошая погода, снегопад, и я дошёл до метро «Университет», а оттуда почти до моста через Москву-реку. Там сел в такси.

— В каком ресторане ужинали?

— Дома актёров. Приехал туда около десяти.

— Какой швейцар дежурил?

— Новый какой-то.

Я его не знаю.

— Ладно. Вы не запомнили, кто из официанток вас обслуживал?

— Да, конечно. Надя. Она может подтвердить.

— К сожалению, она может подтвердить только то, что вы пришли в ресторан около десяти. Она же с вами не ездила к Григорьеву и не смотрела «Вернись, Беата!».

Покусывая губы, Ставицкий сказал:

— Что ж, алиби у меня нет. Но это ещё ни о чём не говорит.

— Конечно, не говорит. А куртку свою вы когда последний раз носили?

— Неделю назад.

А может быть, дней десять. Не помню. Если бы знал, что предстоит разговор с вами, повесил бы на неё табличку: «Ношено первого февраля с 17.30 до 22.00».

— Да вы не сердитесь, — миролюбиво сказал Стас.

— Посмотрел бы я на вас в моём положении, — зло дёрнул головой Ставицкий. Он достал из стенного бара небольшую пузатую бутылку, вытащил пробку. — Хотите попробовать? Это «Реми Мартен» — один из лучших в мире коньяков.

— Спасибо, я не хочу.

— А что, в вашем Скотленд-Ярде не пьют?

— В Скотленд-Ярде — не знаю, не был.

А в МУРе — пьют. Только не на работе, — спокойно ответил Стас.

Ставицкий налил немного коньяка в высокий фужер, выпил разом, долго морщился, нюхая кусочек мармелада. Тихонов встал, подошёл к окну. На улице шёл снег, всё было серо и тоскливо. Стас почему-то вспомнил, как школьный учитель Коростылёв говорил: «Окно — две системы измерения, дающие нам возможность познать третью».

Ставицкий сказал вялым голосом:

Тихонов обернулся. Ставицкий, понурившись, сидел в кресле.

Потом взял сигарету и стал чиркать спичкой, но руки у него дрожали и спички ломались. Наконец затянулся, и кадык на худой шее дёрнулся вверх-вниз. И весь он был уже не красивый и спокойный, а нервный, угрюмый и напуганный. Ставицкий несколько раз затянулся и сломал сигарету в пепельнице:

— Про неё, про мёртвую, трудно говорить. О мёртвых о всех стараются говорить хорошо и забывают мелочность, жадность, всякую человеческую труху.