На всю ту несправедливость, что творится в мире. На отсутствие выбора. На свою судьбу, на судьбу всех тех, кто мне близок! На себя и собственную слабость…
«Отдайся своей ненависти…»
Метнулись перед глазами образы. Гратис. Аландес. Хрустальный перезвон в смехе Сагарты, слепившей из лучших даров ей чудовище себе на потеху. Одно повлекло за собой другое, и вот уже какие-то забытые застарелые обиды прорывались наружу из закромов памяти. Как изводили в Академии в начале года. Как издевались монашки еще в приюте. Кажется, кто-то отобрал куклу давным-давно, еще когда мы все жили в Сот-Кангаме и все было хорошо… Даже эти отголоски сейчас душили гневом, щедро вытащенные на поверхность Тьмой.
«Отдайся своему отчаянию и страху…»
И перед ними я раскрыла двери. Отчаяние лишило всех сил, страх обездвижил, заструился липким холодным потом по спине.
«Прими меня…»
— Да…
И черные острые когти вонзились в саму душу, разрывая в клочья ненужное, заливая все непроглядной теменью. В ускользающем сознании еще отложилось последнее увиденное глазами, не принадлежащими мне больше: обрушились каменные стены под натиском раскинутых черных крыльев, в клочья разорвало убийцу-мага — это, кажется, мое тело всего лишь щелкнуло пальцами, вздыбилась земля, обращаясь в пепел… И я окончательно растворилась во Тьме.
Глава 24
Свадьба
РонардС Аландеса бы сталось притащить дядю под венец непосредственно из застенков. Но кто бы ни распоряжался этой церемонией (явно не сам император, не его превратившаяся в безмолвную тень супруга, не вдовствующая Анневьев), он благоразумно просчитал, что не стоит выказывать такое неуважение к высоким гостям и невесте.
Жених в дорожной запыленной и окровавленной одежде мог спровоцировать очередной скандал среди чувствительных ко всяким условностям самаконцев, а потому с высочайшего согласия Ронарду предоставили час на то, чтобы привести себя в подобающий вид. Можно подумать, от этого что-то изменится или Элмас вдруг засомневается, отдавать ли свое бессловесное золотце за такого.
А вот невидимые и неосязаемые кандалы Тротта снова защелкнулись на запястьях. Гости о них все равно не узнают, зато императору спокойнее. Будто недостаточно убедительным было маленькое золотое кольцо его матери, которое госпожа Шентия не снимала ни на минуту, сколько Ронард себя помнил.
Душ принял без всякого удовольствия, думая лишь о том, что Ардина лишена и этой мелочи, а ей в Пустоши пришлось куда тяжелее; одежду — первую попавшуюся, не глядя.
