Предать нельзя Любить (СИ)

– При чём здесь гордость вообще?

Если бы она у меня была… Я бы не стала кружить две недели вокруг закрытой двери, когда Арсений меня выгнал. Разве гордые так поступают?!

– А что тогда?

– Мы оба ошиблись. Отношения – это про доверие. А оно утеряно безвозвратно.

– Сколько тебе лет? Напомни.

– Двадцать четыре.

– Мне было почти столько же, когда я развелась.

– Вы говорили, что всё сделали правильно, – стою на своём. – Что Долинские такие… не прощают. Упёртые.

– Говорила, – усмехается. – Всё-то ты помнишь, пчёлка.

– Тогда, о чём мы тогда? Давайте пить кофе и есть круассаны. Я голодная.

И правда, после больницы, где я сильно похудела, словно восполняю запасы.

Сейчас, кстати, живу неподалёку от отца…"

"Когда я ему позвонила… разговор не очень удался. То ли я была расстроена ситуацией с Арсением, то ли немного застеснялась. В общем, пообщались сухо, не было вот этого ощущения дикой радости оттого, что наконец-то в моей жизни появился родной человек.

Это ведь неправильно?!

Папа позвал меня к себе.

Вот такая ирония судьбы.

Много лет они пытались родить ребёнка, обивали пороги больниц, а я в это время росла в детском доме.

Виктор Андреевич, зная мой простодушный характер, поселиться у отца категорически запретил. Посчитал, что я буду чувствовать себя обязанной, поэтому арендовал мне квартиру в соседнем дворе от отца. Много советовал, до сих пор часто звонит.

Отчим опасается, что я полюблю родного отца сильнее и перестану общаться. Такой смешной. Стареет, к сожалению.

Быстро закидываю в себя круассан, намереваясь сразу после того, как закончу, «убежать по срочным делам». Эвелина смотрит на меня с грустной улыбкой и пододвигает свою тарелку.

– Съешь мой, если хочешь.

– Даже не знаю…

До нормального веса, к которому я привыкла, килограмм пять, поэтому машу рукой и накидываюсь на ещё одну булку.

– Он приходил ко мне… – произносит Эвелина еле слышно.

– Кто? – замираю, переставая жеваться.

Женщина нервно озирается по сторонам и переводит на меня затравленный взгляд, в котором отчётливо маячат слёзы.

– Рудольф, – через силу выдаёт.

– Когда?

– Через полгода после…

– И?

Она резко отворачивается, поочерёдно промачивая салфеткой нижние веки.

– Вы… сказали, что Долинские не прощают, – выговариваю поморщившись.

– Так легче.