— Раз не помню, то не было, — но улыбку не может спрятать. — Ничего не докажешь.
— Новая тетя насовсем ушла? — Афинка прижимает ладошку к моей щеке и хмурится. — Да?
Задумчиво надувает щеки и выдувает воздух через губы, сложенные трубочкой, мне в лицо. От нее пахнет шоколадом. Борька накормил ее сладостями?
— Да.
— Тогда мама зря ушла? — похлопывает меня по щеке. — Да?
Глава 55. Чего ты хочешь?
— Мам, не говори глупостей…
Сижу красная. Сердце бьется часто-часто, как молоточек в старых будильниках.
— Ты думаешь, что нельзя опять влюбиться в одного и того же человека несколько раз?
— Герман — пройденный этап…
— Да я тебя умоляю, — устало вздыхает мама и встает.
Лезет в один из ящиков и достает пачку печенья:
— Не будет он у тебя пройденным этапом.
Невозмутимо и с шуршанием открывает печенью и высыпает в милую фарфоровую миску с желтыми одуванчиками:
— Хотя никто, конечно, не запрещает тебе бравировать тем, что все в прошлом.
— Я решила, что это все, конец…
Мама смеется. Ласково и тихо.
Я сама виновата. Сама же к ней за советом пришла, но пока до советов мы не дошли, но зато выяснили, что я якобы влюбилась в Германа.
Это не так!
А затем я вспоминаю, как вел себя Борька, когда я поделилась подозрением, что ему нравится девочка с соседнего подъезда.
Тоже краснел, злился и говорил, чтобы я не несла бред."
"Да, блин! Фыркаю, откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, сердито глядя на маму, которая ставит миску с печеньем в центр стола:
— Постоянная клиентка подарила, — садится, — французское, — и опять смеется, — оля-ля-ля!
— Знаешь, мам, я тебя очень люблю, — говорю я, — очень-очень сильно, но как ты иногда выбешиваешь… — медленно выдыхаю, — вот какое к черту сейчас печенье?
— Французское, — мама подхватывает тонкую печеньку, подмигивает мне и с хрустом ее кусает.
Мое возмущение доходит до точки кипения и взрывается смехом, который падает в рыдания.
— Мама, блин! — вою в ладони. — Я не за этим пришла!
— Ты объясни за чем ты пришла, — шепчет мама.
— Я не совсем понимаю.
— Поддержать меня, — отрываю руки от лица и, пуская сопли и слезы, рычу, — сказать, какой он гондон и козел! А ты мне, что я в него влюбилась!
Мама вскидывает бровь и деловито так похрустывает печеньем:
— Ладно, Герман — козел и урод, — вздыхает, — Я бы выразилась сейчас по-французски, если бы могла, но увы. Я женщина культурная. И, возможно, мне стоило поддержать твоего папу в желании закопать Германа в лесочке.
