Соломенные шляпы, сумки-авоськи и платья с принтом фруктов и овощей…
А потом меня также резко выдергивает в реальность к Герману, который молча сидит и держит меня за руку.
— Прости, я опять в свои мысли ушла…
— Несколько грядок можно разбить и сейчас на территории нашего дома, — отвечает Герман и косит на меня взгляд. — давай начнем с помидоров.
Я кладу голову на его плечо и шепчу:
— А нас поймут, Герман?
— А нам не должно быть все равно? — тихо отвечает он. — Я, конечно, готов после новости, что мы вновь вместе, опять отхватить по роже от твоего брата, а потом и отца для профилактики…
— Да им бы лишь кулаками помахать, — фыркаю я, но все равно улыбаюсь.
— Как будто иначе нельзя решить вопросы.
— Я обещаю, я стойко выдержу их профилактику.
Разворачиваюсь к Герману вполоборота и недовольно поджимаю губы, намекая, что я против таких мужицких разговоров, в которых мнут рожи кулаками.
— А потом мне прикладывать к твоим синякам лед?
— И много-много, — жарко выдыхает в мои губы, — ворчать.
Приоткрываю губы в готовности, что он сейчас на меня, как дикий зверь накинется, но встает на ноги.
Я аж задыхаюсь от возмущения.
— Тут плесень, — рывком поднимает меня за подмышки и затем играючи перекидывает на плечо.
Я удивленно и сдавленно крякаю, выпуская из себя воздух. Он заносит меня в раскройную комнату и ловко усаживает на край стола. Обнажает зубы в улыбке и тянется к ширинке моих брюк:
— Надо проверить этот стол на прочность.
Я скидываю туфли, чтобы Герману было удобнее стянуть с меня брюки:
— Согласна, — отвечаю я без смущения и стыда, — но пока у меня жалоб на него нет.
Герман въедается в мои губы. Торопливо расстегивает пуговицу и молнию ширинки, а после он резко, когда я чуток приподнимаюсь, срывает с меня брюки вместе с трусиками.
Он пожирает меня, и его рот накрывают то губы, то подбородок, то шею. Мой протяжный стон, и он во мне.
Долгожданный, желанный, нетерпеливый и горячий.
Его поцелуи и плавят, и обжигают. Царапаю его спину через тонкую рубашку, и его движения становятся резче и грубее.
Я соскучилась и раскрываюсь перед Германом без остатка и ничего не утаиваю. Принимаю его всего. Со стонами, хриплыми выдохами и закатанными глазами."
"Я кричу, когда меня накрывает первая волна удовольствия, и растворяюсь в глубокой пульсации внутри меня. Я исчезаю и вновь взрывом возвращаюсь в объятия Германа. который с рыком вжимается в меня.
— Никуда теперь не отпущу, — поддевает влажными губами мое ухо и трется щекой о мой висок. — Ты моя.
