— А еще умею обувь разбрасывать в разные стороны.
— Да! Он так делает! — сквозь смех говорю я. — Один ботинок сюда полетел, другой — туда!
— Это что-то наше, — Аня улыбается, — не от Германа.
— Наше, — вздыхаю, — он на меня похож.
— И в жопу Германа, — вдруг зло заявляет Аня. — Есть другой план. Вызываем маму, оставляем ее с Афинкой, а сами тусить. Не знаю, где и как. Я же не тусовщица, но надо потусить, — выжидает несколько секунд и печально спрашивает, — опять нет?
— Не хочу, Анют.
— А чего хочешь?
Германа хочу.
Хочу, чтобы он сейчас сидел передо мной и держал меня за руку, а я все эти два года убегала от него, когда он пытался коснуться меня, серьезно поговорить и все обсудить.
Чего я боялась?
Да и так понятно чего. Услышать от любимого человека то, что я не идеальная и что в чем-то у него были серьезные недовольства, которые я упрямо игнорировала. Не хочу я знать, где я лажала по мнению Германа.
Ведь тогда и я взорвусь претензиями. И будет больно, как в агонии перед смертью. Сейчас боль хроническая, и я еще верю, что смогу ее задавить.
У меня ведь до Дианы почти получилось.
— Мы можем потусить и тут, — Аня пожимает плечами. — На кухне. Какие тусовщицы, такие и вечеринки, да? Я там у тебя в холодильнике видела бутылку шампанского, — хитро щурится, — давай напьемся, а потом напишем твоему бывшему, какой он козлина. Или даже позвоним! — вскидывает руку в мою сторону и грозит пальцем. — Да, позвоним! И начнем допрос, как там устроился Борька. Потребуем от отца-молодца четкий отчет. Нефиг расслабляться! И, вообще, — резко встает, — я сама ему сейчас возьму и позвоню, мудила!
— Аня.
.."
"— Вы мне надоели! — сердито отзывается она и кидается прочь из кухни. — Мама и папа тебя послушали, а я не буду!
Глава 26. Скажи!
— Назло маме решил переехать ко мне?
Папа бегло смотрит в зеркало заднего вида.
Бесит.
Не хочу ехать с ним, но и с мамой остаться сейчас стремно.
С каждым из них стремно, и с каждым новым днем становится все хуже и хуже.
Может, свалить к бабушке и дедушке?
Или уже сразу согласиться на закрытый интернат, которым меня решили напугать?
Вместе мама и папа уже не будут, и я ничего не могу поделать.
Все же на маму я злюсь больше. Папа бегал за ней, просил и требовал разговоров, а она либо кричала, чтобы он проваливал, либо уходила и запиралась от папы. Надевала наушники и включала музыку на большую громкость, чтобы не слышать, что ей говорит “проклятый кобелина”.
И она называет себя взрослой.
— Что ты молчишь?
— Хочу и молчу.
