— Пирог просто божественный, — сказала я, вытирая крошки с губ. — Вашим внукам очень повезло с бабушкой.
— Жаль, редко они приезжают, — грустно улыбнулась Люба. — И чем старше — тем реже.
— А сколько им?
— Семь и двенадцать. Раньше-то часто у меня гостили, а теперь… Парни выросли, сама понимаешь…
— А дети? — Ну… Дети, — отмахнулась Любовь. — Те вообще вечно в делах-работе, всё некогда к матери на пирог заехать.
Я вгляделась в лицо женщины: доброе, светлое. Только в карих глазах одиночество и тоска. Люба одинокая, как и я.
Видимо, потому и следила за новой соседкой и подметила детали. Наверняка не так уж часто тут сменяются жильцы, а ей скучно. Я приехала одна, и Любовь заприметила это.
Да уж, встретились два одиночества…
Нет, я конечно, могла написать Юле, но… Мне ни с кем не хотелось говорить об Архипе и о том, как он со мной поступил — это слишком больно. Больно и стыдно признаваться кому-то, что ты так верил человеку, а он с тобой поступил потом по-скотски… Я не готова была к этому. Тоже самое касалось и Кати…
Я никому не писала о том, что случилось между мной и Архипом.
Всё переживала одна… Не на кого мне больше в этом большом жестоком мире даже опереться. Одна я у меня осталась, одна. И Люба эта — прямо я в шестьдесят.
— Ну, наелась? — спросила она, видя, что я уже не ем, и чай не пью тоже, а прислонилась спиной к стене.
— Да, спасибо, — ответила я.
— А теперь давай-ка в душ, — мягко подняла она меня и направила в сторону ванной. — Иди, помой волосы, помажь их кондиционером, не знаю… Чем вы там мажете волосы.
— А вы?
— Я подожду тебя. Не боись, не сопру ничего, у меня пенсия военная.
— Да у меня и красть-то нечего…
— Тем более.
Я не стала возражать и приняла душ. Вымыла волосы, тело с гелем и мочалкой… И действительно стало легче.
В домашнем халате и тапочках я снова вернулась в кухню.
— Ну вот, другое дело, — развела руками соседка. — Ну кака красавица ты, Кристюшка!
Я смутилась. Совершенно незнакомая женщина, которая, впрочем, печёт чудесные пироги, мне говорила комплименты и радела о моём здоровье, словно мы родственницы.
Это было очень странно, но нам обеим, видимо, было настолько одиноко, что мы словно тянулись друг к другу.
— Кто ж тебя так обидел, девочка? — спросила Люба, когда я съела ещё один кусок её пирога.
— Тёзка ваша, — вяло улыбнулась я.
— А-а… Эта умеет, — усмехнулась соседка. — Это ж какой придурок такую девчоночку как ты обидел? Ты ж сирота, да?
— А как вы догадались? — подняла я брови.
