Выпустив мою руку, он потер лицо. Показ фильма возобновился, и между нами повисло самое неловкое молчание за всю историю человечества.
В конце концов он снова взял меня за руку и поцеловал в ладонь.
– Хорошо, детка. «Не ссориться все время» – это тоже неплохо.
Я уставилась на его пальцы, сжимавшие мои. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем я ухитрилась выдавить:
– Извини. Все это для меня как-то ново.
– Для меня тоже, – напомнил он.
Мы снова замолчали и продолжили смотреть фильм, смеясь в одних и тех же местах и постепенно придвигаясь друг к другу, пока я практически полностью не легла на него.
Краем глаза я покосилась на часы на стене и мысленно сосчитала, сколько часов в Сан-Диего нам осталось.
Четырнадцать.
Четырнадцать часов в совершенном мире, где я могу быть с ним, когда захочу, без всяких секретов и грязи, без вспышек ярости как единственной формы прелюдий.
– Какой у тебя любимый фильм? – спросил он, перевернув меня и расположившись сверху.
Его кожа просто пылала, и мне захотелось снять блузку, но я не вытерпела бы, если бы он отодвинулся хоть на дюйм, хоть на долю секунды.
– Мне нравятся комедии, – начала я. – «Клерки», «Увалень Томми», «Зомби по имени Шон», «Типа крутые легавые», «Улика» – все в таком роде. Но самый любимый, наверное, «Окно во двор».
– Из-за Джимми Стюарта или Грейс Келли? – спросил он, прожигая дорожку из поцелуев на моей шее.
– Мне нравятся оба, но больше, наверное, Грейс Келли.
– Понятно, почему. Ты на нее похожа.
Подняв руку, он пригладил выбившуюся из хвоста прядь волос.
– Я слышал, что у Грейс Келли тоже был ротик, как у уличной торговки, – добавил он.
– Тебе нравится мой ротик, особенно когда я говорю непристойности.
– Верно. Но он нравится мне еще больше, когда занят делом, – сказал он, со значением усмехнувшись.
– Знаешь, если бы ты время от времени затыкался, ты был бы почти идеален.
– Но тогда я был бы молчаливым раздирателем трусов, что куда страшнее, чем сердитый босс в роли раздирателя трусов.
Я захихикала под ним, и он пощекотал меня между ребер.
– Я знаю, что ты от этого без ума, – проворчал он.
– Беннетт, – поинтересовалась я как можно более безучастно, – что ты с ними делаешь?
Он окинул меня озорным и в то же время страстным взглядом.
– Храню в надежном месте.
– Могу я посмотреть?
– Нет.
– Почему? – спросила я, сурово прищурившись.
– Потому что ты попытаешься их забрать.
– Зачем они мне? Они все равно порваны.
Он ухмыльнулся, но промолчал.
