Приданое

"

"– А ведь она присушить его задумала, Софьюшка, – качая головой рассказывала Устинья, – Куда же попала я? В какую семью? Да теперь обратно не воротишь…

– Ты молись почаще, да псалмы читай, – погладила по руке Софьюшка сестрицу свою младшую, – Матерь Божию проси о заступничестве. Глядишь, не возымеет их колдовство тогда на тебя действа, Господь-то Он над всем высший. Что ему эти колдушки? Ежели только попустит Он то душе твоей на благо. Известно, скорбями-то душа гордая лечится.

Устя кивала грустно да крестилась, поглаживая свой живот.

Вот и апрель-цветень на землю русскую пришёл, да весна нынче ранняя да тёплая вышла, быстро землица обсохла и начал Пахом, Устин муж, дом поднимать. Средства у него были, так что дело скоро пошло, мужиков деревенских нанял на работу, да ещё с большого села мастера снарядил – наличники да крыльцо, чтоб резное сделал, чтоб краше, чем у всех. И тут гордыня его меры не знала, всё ему хотелось лучше, выше, больше, чем у соседей. Работа кипела, шла полным ходом. От зари до зари мужики трудились.

– Дитя в новом доме уже родишь, – довольно ухмылялся Пахом жене, гордо подбоченясь, мол, погляди каков я молодец.

Устинья тоже радовалась – наконец-то она в своей избе хозяйкой будет, а не в чужом дому приживалкой. Свекровь же морщилась, делая вид, что рада за молодых, а сама злилась – бесплатная работница из дому уходила, теперь снова всё на её плечи ляжет, Гликерья-то не больно разбежится помогать. Изнежила она доченьку ненаглядную, лентяйкой вырастила. Да и замуж никто не берёт, ну да ничего, это она устроит, не хочет Макар жениться, так мы его заставим.

Вот наступят скоро тёплые вечера, посиделки молодёжны, там дело и справим. Так говорила она доченьке своей, утешая, когда Гликерья ногами топала да злилась, что все подружки уж замуж повыходили, одна она с мамкой до сих пор.

В один из дней пришла Устинья к Софьюшке. Та стирала во дворе сарафан, не торопясь перебирала меж пальцев тонкую ткань, полоскала в зольной воде, и как всегда улыбалась чему-то.

Устинья присела на лавку у поленницы, сложенной возле стены сараюшки, перевела дух:

– Всё-то ты радуешься чему-то, – вздохнула она.

– А чего не радоваться? – улыбнулась Софья ласково, – День-то какой нынче погожий.

– Так ведь ты не видишь? Или…

Устя поднесла ко рту ладошку, охнула:

– Ты что же, свет различать стала?

– Нет-нет, – отмахнулась Софья, спохватившись, – Тепло нынче, пригревает спину, вот и баю я, что распогодилось, тут и видеть не надо.