Приданое

Думает, что она всемогущая, а на самом деле чёрт те что творит, не умеючи. А такие только хуже вредят, чем настоящие-то ведьмы. Вы носы не вешайте, сейчас не до того, уговорите Устинью пить отвар, а после поезжайте ко мне. Жду.

– Да как уговорить-то, коль она на меня обиделась крепко?

– А я всё устрою, об том не тужи. Сама придёт.

Вышли бабка с Софьей из дома знахарки с мешочком, в котором травы лежали, да с поясом в руках, задумчивые, и отправились через лесок в обратный путь. И вот диво, как знахарка сказала, так и случилось.

– Устя! – кинулась к ней Софья, – Ты как тут?

– Да пошла я до Катерины, она мне пелёнок обещалась из холстины нашить, и по дороге поплохело мне что-то, вот и завернула к вам отдышаться. А вас и дома нет.

– Пойдём, пойдём, милая, я чаю заварю, – подмигнула бабка Стеша Софье, хоть та и не видела, да сердцем всегда чувствовала других людей, и взяла Устю под руки.

В тот день напоили они Устю знахаркиными травами, а бабка Стеша поясом её подвязала и наказала не снимать, и никому не показывать, мол, пояс этот нарочный для благополучных родов.

– Прости меня, Господи, за обман, – перекрестилась она после ухода Усти, – Пусть на мне грех будет, лишь бы девке помогло.

А Усте и правда после первой же чашки отвара полегчало, аж лицом девка просветлела, глазки прояснились, и будто сдулась она малость, а то вовсе была, что квашня с тестом, рыхлая да квёлая.

– Завтра ещё приходи, на чай, – велела бабка Стеша.

– Приду, приду, бабушка, – пообещала Устинья, – Мне до того хорошо стало, словно я от кошмарного сна проснулась наконец. Голова такая ясная сделалась. Спасибо вам за чай, уж не знаю, что за чай у вас, да больно лечебен.

Ушла Устя уже не кряхтя, и не вздыхая, а спокойным шагом, а бабка Стеша благословила её вослед:

– Иди, иди, дочка, с Богом. Ничего, мы тебя вытащим из бесовских лап.

И она потрясла в воздухе маленьким крепким кулачком.

Побежали дни. Каждый раз Софья с тревогой стояла у плетня, в ожидании Усти, волнуясь – придёт-не придёт, а ну как Пахом или свекровка почуют что-то и не отпустят её, как тогда? Но Устя приходила, и едва завидев её (а Софьюшка теперь видела размытые серые пятна, но никому по-прежнему о том не сказывала) сердце Софьи успокаивалось, и она радостно улыбалась сестре. И вот наступил одиннадцатый день.