Приданое

Дед Матвей обещал ей привести из одной деревни дальней повитуху, такую, что никому не проболтается про Софью.

– Деньги у меня имеются, заплачу сколько надо, чтобы молчала, – сказал он Софье, – Так что об том не волнуйся.

– Как же вы по снегу-то? – спросила она, – А ну как откажет повитуха зимой идти да в лес, неведомо куда.

– Эта не откажет, – усмехнулся дед Матвей, – Она деньги любит, есть за ней такой грешок, а дело своё хорошо знает. На следующей неделе и пойду."

"Угол избы треснул так громко, так, что Софья вздрогнула – трещали брёвна от крепкого мороза, что стоял в лесу.

Луна светила ярко, и было светло, как днём, снежное покрывало белело под лунным сиянием и каждую веточку можно было разглядеть вокруг. Но Софья этого не видела и не знала. С того дня, как Пахом сотворил с нею страшное, то малое зрение, что стало у неё появляться, вновь бесследно исчезло.

– И как там Устюшка моя? – вновь затосковала Софья, – Дед Матвей сказал, что доченька у неё родилась. И как-то живёт она с этим ворогом проклятым?…

Глава 19

Неделя пролетела для Софьюшки незаметно.

Дед Матвей ещё загодя, с осени, принёс ей из города холстин на пелёнки, да мягонькой неколючей пряжи, чтобы она навязала-нашила маленькому одёжек. А сейчас вот, когда мела за окнами февральская метель, и зима боролась с весною за место на троне, решая кому же править в природе, когда каждый день засыпало лесную избушку снегом по самую крышу и ветер выл в печной трубе, а мороз рисовал на окнах затейливые узоры, как бы говоря, что он ещё в силе и не собирается так легко сдавать своих позиций и уходить прочь, привёл дед Матвей повитуху.

Забавная это была бабёнка, и вместе с тем непростая, чувствовалось в ней нечто эдакое, загадочное, не от человека. Пришли они, когда уже гуляли за окном синие снежные сумерки, и Софья сидела, напевая тихую песню и подрубая края пелёнок. В сенцах послышались вдруг стуки, голоса и шаги, кто-то стряхивал снег с валенок.

Наконец, дверь приоткрылась и на пороге возник дед Матвей, пропуская вперёд себя гостью, и в избу в клубах белого густого пара (морозы стояли ещё знатные, хоть уже и не крещенские), заскочила высокая, худая, как палка, фигура в шубейке с пушистым воротником да цветастом полушалке, наклонившись под низкой притолокой, чтобы не расшибить лоб.

Софья обернулась на стук, поклонилась, поздоровалась, не видя, но чувствуя присутствие чужого человека в доме.