Приговор Бешеного

— Что, никак нельзя договориться? Знаешь, там крутые бабки светят!

— Мне и так светло, — съязвил Ростовский.

— Что ж, на нет и суда нет, — недовольно ответил Семен. — Счастливо отдохнуть!

— У меня уже отдых кончился, возвращаюсь в Москву.

— Значит, до встречи.

— Пока. — Андрей положил телефон на стол и повернулся к Савелию: — Ты все понял?

— Некто из братвы звонил, — не стал уточнять Андрей.

— Значит, и их подключили? — Савелий покачал головой. — Выходит, нам не только от своих нужно ждать удара, но и от твоих.

— Что касается «твоих», не знаю, но от «моих», думаю, вряд ли, — заметил Андрей, правда, не слишком уверенным тоном, потом добавил: — Не нравится мне эта суета, Бешеный, ох, не нравится. Ты поразмышляй на досуге.

— Хлопотно это, — пожал плечами Савелий.

В это время Краснодарский звонил Косому.

— Ну что, перетер? — нетерпеливо спросил тот.

— А на хрена ты мне позвонил? Тебе поручили дело, вот и делал бы!

— Семен явно злился.

— Так еще ж не поздно.

— Еще как поздно! — изрек хозяин.

 — Во-первых, я уже засветился, во-вторых. Ростовский не придурок: сунешься, и за твоими костями болгары такую же машину пришлют и… никто не узнает, где могилка твоя, — пропел он. — Так что возвращайся в Москву, здесь будем думать, как заказчика с загривка сбросить…

Пока Ростовский помогал Савелию и пытался убедить его скорее развязаться со своим пленником, Эдик Рижский развил бурную деятельность, чтобы обнаружить, откуда ноги растут в этой истории с похищением сына Ростовского. С Андреем у них были очень тесные отношения.

Появившись в любом, особенно незнакомом месте, Эдик тут же обращал на себя внимание почти всех присутствующих.

Это был прекрасно сложенный симпатичный парень лет тридцати пяти, и издалека его рост не был особенно заметен, но когда он оказывался вблизи, то многие сразу чувствовали себя рядом с ним карликами. Под два метра ростом, широкоплечий, могучий, килограммов за сто весом. При всем том очень добродушный, на первый взгляд даже чуть застенчивый человек.

Его было весьма трудно вывести из себя, но стоило кому-то это сделать — тогда берегись: пощады не будет.

Особенно трепетно он относился к детям. Потеряв в результате несчастного случая своего единственного ребенка, Эдик не любил об этом не только рассказывать, но и вспоминать, а потому и мы не станем касаться этой истории.

Узнав, что у его близкого друга похитили сына, он так рассвирепел, что никто не позавидовал бы похитителям, окажись те в сей миг в его руках.