Приговор Бешеного

Савелий чудом избежал столкновения и, совсем не желая «засветиться», дал газ и умчался.

В этот же вечер Савелий собрался побеседовать по душам с секретаршей Жарковского и поехал к шести часам к ее дому, чтобы успеть к ее возвращению со службы. Однако по дороге попал в пробку и прибыл на место минут на сорок позднее. Что ж, придется навестить ее прямо в квартире. Девушка жила на четвертом этаже, и Савелий не стал вызывать лифт.

Когда он поднялся по лестнице, то на площадке у лифта увидел какого-то верзилу, который почему-то беспокойно взглянул на Савелия.

Савелий подошел к двери квартиры Надежды, позвонил и прислушался. За дверью слышались какие-то голоса, музыка, но никто не открывал. Он позвонил во второй раз: все та же музыка и разговор… И тут Савелий заметил, что дверь чуть приоткрыта…

Дело в том, что Велихов не мог утаить полученную информацию от человека, на которого довольно много поставил и с которым проворачивал многомиллионные аферы.

Григорий Ефимович Лаврентьев производил на окружающих очень благоприятное впечатление. С женщинами был мил и приветлив, с мужчинами уважительно внимателен. С начальством не только не заискивал, но иногда и рубил «правду-матку», чем заслужил право на кличку — «Правдорубец».

Кстати, именно это качество и обратило на него внимание будущего Президента России, который однажды, еще в советские времена, решил пообщаться с молодыми кадрами, чтобы на них обкатать подготовленный Горбачевым «Указ о молодежи».

Так вышло, что Григорий Лаврентьев оказался одним из тех, кому начальство доверило представлять эту самую молодежь. Их пригласили на Старую площадь, святая святых того времени, и они, с огромным волнением пройдя через многочисленные кордоны, с почтительным трепетом вошли в огромный кабинет.

Надо заметить, что волновались все, кроме нашего героя. Ему волноваться было некогда, в его голове громоздился план, благодаря которому, как ему казалось, может перевернуться вся его жизнь.

Ельцина все слушали раскрыв рот, каждый смотрел на него как на Бога, а он вот стоял перед ними такой простой, доступный, с добрыми, чуть усталыми глазами и говорил такими обычными словами, которые были не просто понятны, но словно каждый из собравшихся сам произносил их.