Приключения майора Звягина. Роман воспитания

Ввалились Ларик с другом, замерзшие и веселые, со свертками:

— Поздравления деятельнице культуры от братства вольных каменщиков! Еще пускают? Извините, раньше — никак: созидаем!

Произошло легкое оживление, зазвенели в поисках чистых стаканов, именинница подставила щечку для поцелуев, каковые и были нанесены подобающим образом.

Валя старалась не смотреть в ту сторону, но это было неестественно, не замечать — значит выдать себя, надо же поздороваться, позволить ему поймать свой взгляд; она сразу утеряла нить разговора, который вела.

Через минуту, адаптировавшись в полумраке комнаты, Ларик заметил ее, кивнул дружески и приветливо, с точно отмеренной дозой радости от приятной встречи — не более; спокойно кивнул. Посаженный рядом с Ниной, он наворачивал из тарелки, в меру прикладывался к стакану и рассказывал с набитым ртом, как вкалывали на оглушающем морозе и добирались потом в кабине трейлера-плитовоза. Он выглядел здесь совершенно освоившимся.

Это не могло не задеть.

Валя предпочла бы сейчас, чтоб он не приходил. Раньше — почти ее собственность, он был здесь сейчас независим, сам по себе, званый гость: он как бы занял собой часть жизненного пространства, куда ей входить было неловко; таким он стеснял ее. Отнюдь не несчастный — кандидат в знаменитости, ну прямо восходящая звезда. У нее испортилось настроение, ощутилась своя чужеродность окружающему веселью — на которое он, чужой здесь без нее, не имел права!

Его шутки определенно нравились девчонкам, они смеялись.

«Раньше они его жалели. Осуждали меня за жестокость. Завидовали — во как мальчик стелется! Теперь — торжествуют. Нарочно все подстроили, чтоб меня уколоть…»

Она преувеличивала — но доля правды в этом была…

Захотелось уйти… но сделать это сразу было невозможно, не расписываться же в своих уязвленных чувствах. Гордость заставила ее изображать веселье; бутылки на столе еще не опустели. Она смеялась чуть громче, выглядела чуть беззаботнее, чем надо.

Ларик не избегал ее, летуче улыбался, парил в собственном пространстве.

Увидев ее, он сразу утерял способность соображать. Всей силой воли удерживал последовательность программы: стол, шутки, танцы, разговор с Ниной об архитектуре — это вызубрено, думать не надо. Улыбка и взгляд репетировались неделями, задача была в том, чтоб не забыться — не смотреть на Валю слишком долго. Он почти не пил — инструкция была строга: полный самоконтроль.