Принадлежать им

Черный крупно вздрагивает, глядя то на мое лицо, то на мои пальцы, скользящие вверх и вниз, медленно, с нажимом…

Серый, расстегнув рубашку и ослепив меня невероятным зрелищем мускулистой жесткой груди, тоже подходит, и мне на мгновение кажется, что и он сейчас штаны расстегнет… Картинка, которая в голове возникает, настолько порочная, что дышать не могу, и внутри все сжимается. И так мне горячо! До боли просто! И необходимость эту картинку из мыслей перевести в реальность — просто чудовищно сильная.

Но Серый неожиданно падает на колени и тянется губами к моей груди. Забирает меня обеими руками в объятия, выгибает так, чтоб добраться до сосков… И целует, прикусывает, сначала нежно, а потом — очень требовательно."

"Меня простреливает сразу от макушки до пяток наслаждением, болезненным и жестким.

Запрокидываю голову, встречаясь с яростным взглядом Черного. Мои пальцы на нем ослабевают, я не в силах контролировать это.

Я вообще ничего не в силах контролировать!

— Я в рот тебя хочу, конфетка, — рычит он, толкаясь уже сам мне в ладонь, — ложись.

Серый тут же укладывает меня спиной на диван, раздвигает рывком ноги и тянет к себе ближе.

О-о-о… Он хочет… Офигеть…

Черный тоже становится на колени, и его ствол оказывается прямо у меня перед лицом. Мне делать ничего не надо самой, да я и не смогу, честно!

В глазах темно, запахи, звуки, взгляд, все — смешивается, из разрозненного становясь целым, из отдельных нот — симфонией.

И вкус Черного во рту — знакомый, до последней молекулы порочный и сладкий настолько, что непроизвольно открываю рот шире.

И, когда Серый, щурясь, наклоняется и проводит языком внизу, у меня даже крик не вырывается! Потому что рот занят, и дыхание не вернулось еще в полной мере!

Все происходящее с нами тремя всегда было чуть-чуть за гранью для меня, но теперь, после небольшого, но такого основательного перерыва, когда я думала, что больше подобного в моей жизни не случится, и даже успела привыкнуть к этому, убедить себя полностью… Теперь наша игра кажется настолько острой, настолько запредельной, что я не могу больше ничего соображать.

Но сегодня — как-то прямо основательно.

Меня берут одновременно, и это хорошо до такой степени, что сознание от наслаждения уносит прочь волной кайфа.

Я, наверно, кончаю… И, наверно, даже не раз.