Даже самые веселые из нас заметно приуныли – Гарибальди перестал посещать бордельчик, круглосуточно работающий в отеле, и все реже улыбался. Сиднейский Кенгуру охладел к розыгрышам и уже не потешал публику своими экстравагантными выходками. Лишь Эрнст-киллер по-прежнему зубоскалил, отпуская комплименты какой-нибудь гадюке Русселя (по его словам, она напоминала ему нежно любимую тещу) или суке ротвейлера. Илия как-то поинтересовался причиной его неуемной веселости, на что «писатель» почти серьезно ответил:
– Самое опасное животное – человек.
Вам, как мессии, это следует знать. Вспомните незабвенного Фрейда. Ближний, которого вы призываете возлюбить как себя самого, является для человека не только помощником и сексуальным объектом, но и средством удовлетворения агрессивности. Всегда остается соблазн воспользоваться его рабочей силой и имуществом без вознаграждения, изнасиловать его, унизить, причинить боль... Вы никогда не наблюдали за маленькими детьми? У них все эти инстинкты на поверхности.
– Это есть в каждом из нас, – согласился Илия.
– Эйцехоре как первоэлемент нашей греховной природы. Но она вытесняется Духом Божиим по закону возрастания добра...
– Что-то не заметил я в последние две тысячи лет, чтобы войн и убийств стало меньше, – возразил ему Эрнст.
– Накопление положительных сил происходит медленно, и, возможно, результата этого величайшего таинства мы не увидим.
– Пока вы будете мямлить и накапливать добро, вас, простите, сожрут, – насмешливо произнес «писатель» и подмигнул леопарду, устремившему на него неподвижный взгляд своих хищных янтарных глаз.
– Мне симпатичен этот представитель кошачьих. В отличие от людей он хотя бы честен и открыто говорит своему двуногому или четвероногому другу: «Я тебя съем». И он будет прав, потому что хочет есть. А человек убивает в основном потому, что сыт...
* * *Илия не стал с ним спорить; труднее всего найти точки соприкосновения с законченным циником. Но на цинизме ничего не построишь – на ложных словесах не устояло еще ни одно дело.
«Такой человек достоин жалости», – сказал он, передавая нам суть этого разговора. Я не согласился с ним насчет жалости.
Игнатий промолчал; он вообще в последнее время стал очень неразговорчив и целыми часами просиживал перед клеткой со львом. Между ними, казалось, установилась какая-то незримая связь, будто они научились передавать друг другу свои мысли на расстоянии.
– Это лев-людоед, – сказал однажды Игнатий после очередного «свидания» с хищником.
