– У нас в училище был друг по прозвищу Августин, – пояснил я. – Его блаженное высочество здесь ни при чем. Во всем виновата старая немецкая песенка...
– Вот оно что, – задумчиво проговорил Игнатий, думая о чем-то своем.
– Получается, сотворение мира – это часть какого-то предвечного цикла, который для нас протекает во времени?
– Именно так, – согласился со мной Игнатий.
– И ты не делаешь различий между божественной пустотой, в которой все происходило, и Богом Авраама? Между божественным Ничто и Христом?
– Ты имеешь в виду гипотезу Илии о боговоплощении Святого Духа?
– Да.
Ведь и боги из чего-то состоят, из каких-то божественных частиц или волн.
– Тут я тебе не ответчик. Возможно, Илия в чем-то и был близок к истине. Но признать его правоту не могу. Иначе рушится Святая Троица. Упраздняется христианская вертикаль.
– А я все больше склоняюсь к мысли, что он со своим исламохристобуддизмом во многом был прав. Мне кажется, он был мессией. Он был неузнанным мессией...
Словеса мои в желтом тумане повисали гроздьями непотопляемого бреда.
"
"Остался позади большой и шумный Мандалай, второй по величине город Мьянмы, скрылся за кормой Чаупадаун. Начались полувечнозеленые леса, настоящие джунгли, населенные макаками, тритонами, малайскими лягушками и всевозможными рукокрылыми. Более крупные звери почти не попадались нам на глаза. В окружении всей этой жутковатой экзотики мы чувствовали себя не совсем уютно. Однажды я принял кусок веревки за ядовитую змею – было темно, берег находился совсем близко – и, как ужаленный, отпрянул в сторону.
Лодка при этом чуть не перевернулась. Садовский со всей дури треснул по «змеюке» веслом.
– Для профилактики, – пояснил он. – Раз в году и вервие кусается.
По мере приближения к Пьи я все чаще задумывался об Анюте. Предстоящая встреча с ней наполняла меня тревожными предчувствиями. Я опять, в который уже раз, запутался в своих женщинах. Все, связанное с Дашей, воспринималось теперь как захватывающее приключение, не более того, и хотя временами мне казалось, что острота испытываемых нами чувств достигла апогея, в глубине души я никогда не верил в возможность настоящей близости с ней.
Даша – сексуальная девушка, думал я, и если бы вся наша жизнь состояла из непрерывных спариваний, как у кроликов в Кентукки, любовной игры и плотских утех, она была бы незаменимой подругой. Но нельзя сделать коитус, как бы великолепен он ни был сам по себе, смыслом своего существования.
