В финальном поединке, который по вине известных нам «лиц кавказской национальности» и арабской наружности, – он позволил себе усмехнуться, – не состоялся.
– Что я выигрываю в случае победы?
– Жизнь.
– Я могу отказаться.
– Нет. Из колизея можно выйти только двумя способами: со щитом или на щите. Я не отпущу тебя просто так. Ты виновен в смерти женщины, которую я любил. Ты отнял у меня самое дорогое, что у меня было. И ты за это должен ответить.
– У вас есть дочь. Ваша дочь.
– Да, у меня есть дочь. Но Валерии она мне, увы, не заменит.
Он сделал пригласительный жест, предлагая всем присутствующим пройти на площадку для танцев, где было достаточно места для рукопашного боя.
– Стенка на стенку? – спросил Садовский.
– Давайте не будем превращать нашу встречу в балаган, – сдержанно проговорил Богуславский. – Я объяснял как-то вашему другу, что такое техника «ядовитой руки», когда одним легким касанием можно мгновенно убить человека. Так вот... Я хочу закончить свой урок.
– Это что-то новое, – продолжал задираться Садовский.
– Я больше наслышан о технике «ядовитого плевка». Могу продемонстрировать на вашем японском городовом. Пусть сделает одолжение, подойдет поближе...
– Нет, – поднял руку Богуславский. – Самурайский Меч сразится с Игнатием.
Мастер Будо, повинуясь воле хозяина, принял боевую стойку. Протоиерей вышел на освещенную площадку и стал напротив. В следующий момент они сошлись и, подобно Пересвету с Челубеем, расшиблись друг о друга; японец со сломанным носовым хрящом отлетел к стойке бара и, смирившись со своей участью, затих, а Игнатий рухнул навзничь с пробитой грудью – «палец-меч» угодил ему между ребер.
Почти одновременно с ними Садовский схлестнулся с Железной Ладонью мастер Багуа с развороченной челюстью грохнулся под стол, а Садовский с переломом руки, которой он блокировал встречный удар ребром ладони, с тяжелым вздохом опустился на колено.
– Как видим, силы равны, – подытожил Богуславский. – Слово за нами..."
"Не скажу, что я, как Теодат, чувствовал в своих жилах божественный ихор олимпийца: победить Спокойного в открытом бою было почти невозможно.
Но меня устраивала и ничья. Ощущая привычное перед решающим поединком теснение в груди и легкость в членах, я вышел на середину танцевального круга. Запас страха, отведенный мне в этой жизни, по-видимому, истощился: я видел перед собой только лицо моего врага и точно знал, что если мой кулак просвистит мимо, мне конец.
