Принц и нищенка

Дорога занимает около двух часов, Гофман пытается болтать, но я отвечаю неохотно, мои мысли уже совсем не с ним и мне совсем не хочется переговариваться. Прошу остановиться у большого магазина и набираю целый пакет жидких йогуртов, Серега их любит. Не знаю, может ли он сейчас их есть, но мне хочется чтобы он почувствовал, что у него их много и они только его. Платит Гофман и я даже не сопротивляюсь, хоть какая-то от него будет польза. Потом едем к больнице, от одного вида на которую на душе скребут кошки и я зажимаюсь.

Часы приема уже идут, а я уже десять минут сижу в машине и собираюсь с мыслями.

— Когда мы уже пойдем? — Фил ерзает на сиденье.

— А ты-то куда собрался?

— С тобой! Вдруг ты навещаешь своего парня, сразу и познакомимся!

— Я навещаю друга, Гофман! И тебе не надо с ним знакомиться, так что жди меня здесь.

— Я же сказал, что пойду! — смотрит на меня, как упрямый баран, — Пойду за тобой и ничего ты мне не сделаешь. Ты же не устроишь драку прямо в больнице.

— Ладно! — я злобно хмыкаю, — Только не вздумай его жалеть, понял меня? Только посмотри на него хотя бы раз с жалостью и я придушу тебя голыми руками!

— А что с ним? — говорит испуганно.

— С ним все плохо, Фил! Очень плохо! Поэтому не надо ему показывать, что ты это видишь, ясно?

— Потому что никому не нравится, когда на него смотрят, как на испорченную вещь! И это я сейчас не только про него, ты понял?

— Понял… — отвечает тихо.

Мы выходим из машины и идем к больнице. Меня здесь ждут, поэтому на входе нам дают халаты, бахилы и маски.

Я протяжно выдыхаю, выпрямляю спину и уверенной походкой двигаюсь на третий этаж. При входе в отделение, опускаю голову, чтобы не видеть эти страшные буквы, а Гофман не опускает, поэтому тут же смотрит на меня испуганно и растеряно. Медсестра на посту говорит, что Серега в триста десятой палате, я верчу головой до тех пор, пока не нахожу нужную белую дверь и мы с Гофманом проходим внутрь.

Господи… Сердце сразу сжимается от испуга. Серега совсем плох, он очень бледный и худой, не дала бы ему больше тридцати килограммов, глазницы запали, от чего его лысая голова выглядит устрашающе.

Сухие, синюшные губы превратились в тонкую линию. Он лежит на кровати с приподнятой спинкой и его белые, тонкие руки с яркими венами пристроились поверх клетчатого одеяла.

— Ну привет, хорек! — говорю беззаботно, ставлю пакет с йогуртами на тумбочку, и сажусь на кровать у его ног, Гофман робко опускается на стул.