Притворись, что мы вместе

От накатившей вдруг усталости совершенно не удавалось сдержать слезы, было стыдно. Я забилась в угол постовой, закрывшись большим желтым бантом. Люся, узрев это жалкое зрелище, вырвала из моих рук животное и сказала, обернувшись к санитарам:

– Алина Петровна, отнесите куда-нибудь, только подальше. А то тут некоторые не могут работать.

Приемник понемногу опять заполнялся больными, я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вздохов.

Через час город сжалился над нами, и в коридоре стихло. Все стерлось, кроме картины перевернутого вверх дном брюха «Скорой помощи» и двух окровавленных простыней.

Алина Петровна вытащила ведро и швабру. То был знак – сестры тут же поставили чайник и пошли разбирать в сестринской диван. Меня продолжали раздирать волны мазохизма.

– Люся, я пойду в оперблок загляну. На сотовый звони.

– Да куда ты прешься, Лен? Я не пойму, что ты там хочешь увидеть нового. Хватит уже. Может, через час мертвого младенца привезут, а потом еще двоих. Ты что, опять со стеклянными глазами ходить будешь?

– Люся, не бубни.

На сотовый, короче, если что.

Я поднялась на лифте на третий этаж, прошла до экстренной, приоткрыла дверь в предбанник, накинула стерильный халат и припала к стеклу операционной. По моим подсчетам, шел третий час операции. Слава работал параллельно с Федькой.

Федор уже накладывал швы на животе, а Славка не дошел даже до середины операции. Его медицинская кофта на спине совсем промокла, разукрашенный веселыми поросятами колпак прилип ко лбу. Каждые пять минут он рявкал на медсестру, бросая на нее злобный взгляд.

Костик скрючился на стульчике около наркозного аппарата, никаких эмоций не выражал и печально разглядывал незамысловатый орнамент из кафельной плитки на полу. Увидев меня, он вышел из операционной. Захотелось подбодрить товарища хотя бы неудачной шуткой.

– Ну что, когда больной отправится обратно к Бахусу?

– Да это просто жопа какая-то… Я там вообще не нужен: такие промилле, что можно и без наркоза оперировать. Сука… Жив, ты представляешь! Разрыв печени, левая голень – перелом, башка проломлена, мозгов половины нет, а он, скотина, не подыхает.

Говорю: «Славка, бросай, все равно не выживет, завтра в реанимации отъедет. Никому от него радости не будет на этой земле. Если даже и есть семья, теперь разорятся на адвокатов». Так нет, гляди, третий час уже мозги эти пропитые ковыряет. Уперся, гад.

– Ладно, Костик. Бог всем воздаст. И нам, и ему.

– Точно, уже воздал. И ребенку, и бабе, и мужику этому с дурацкой игрушкой.