И я знаю, почему так происходит. Он поцеловал меня в висок и кончик носа. Я автоматчики провела ладонями по мускулистой спине. Джек Райз – классный парень, я уверена, что сейчас многие хотели бы оказаться на моем месте. Кроме меня самой.
– Мне очень жаль, что я расстроил тебя, Дреа, – виновато шепчет он, наклоняясь, чтобы поцеловать в губы. Я уворачиваюсь, качая головой.
– Дело не в тебе. Все хорошо. Я позвоню, – мягко отстраняясь, произношу я.
Впереди меня ждал ужасный вечер, а потом еще более ужасный день. И я не сгущаю краски, просто теперь так живу.
Отец действительно приехал, чтобы отвезти нас с мамой на кладбище. И выглядел таким искренне скорбящим, что я не нашла в себе силы осуждать его или искать признаки лицемерия. Только не в этот день. Мама молчала и впервые за последний год уже вторые сутки была трезвая. Отец что-то говорил ей изредка, и она кивала. Я стояла чуть дальше, наблюдая своими глазами значительную перемену, которая произошла с ними, со всеми нами… Невыносимо смотреть без слез.
Я помню их счастливыми, влюбленными. Молодыми и смеющимися. Они так любили друг друга, так искренне и напоказ, что все завидовали, все верили. Мне больно от мысли, что эти дни навсегда останутся в прошлом, мы похоронили их вместе с Марией и оплакиваем сейчас. Если бы я тогда была рядом, смогла ли бы я помешать Мари сделать этот шаг, который привел ее к гибели? Какова степень моей вины в случившемся? Невыносимо носить в себе эти гребаные вопросы и мысли, которые взрывают мозг. Внутри закипает гнев, тот самый, который питает меня последний год.
Я ненавижу весь мир за то, что не могу принять его таким, какой он есть.
Безжалостным. Мир, в котором больше не существует моей счастливой семьи, а я не могу дышать от мысли, что могла остановить ее. Глупо верить в то, что в моих силах действительно было что-то изменить, но теперь я уже никогда не узнаю, так ли это.
После, мы обедаем в кафе, пытаясь поддержать беседу, но постоянно теряя нить, умолкая, каждый погружаясь в свое горе.
Словно три разные галактики собрались в одной вселенной и нет ни единой точки для нашего соприкосновения. Потом отец, зачем-то, едет к нам, где они закрываются с мамой на кухне и долго разговаривают. Я не знаю, о чем речь, и знать не хочу. Беру сумку и еду в единственное место, где могу на время забыть о реальности и бессильном гневе, который выворачивает меня наизнанку.
Трижды я приезжала к нему после той ночи, когда он спас меня от двух мерзких итальянцев.
