Призраки Орсини

Я здесь, потому что меня затошнило от гор и нравственного образа жизни. А если можно поиграть в войнушку – так я всегда «за». Убирать плохих парней – это же почти подвиг, да? Кто убивает человека – тот убийца. Кто убивает миллионы – тот победитель. Кто убивает всех – тот Бог. – Широкая улыбка обнажает ряд ровных белых зубов. – Какую роль примеришь на себя ты, Орсини?

Я мрачно киваю, поджимая губы.

– Ты в своем репертуаре, Джейсон. Но фраза не твоя.

– Конечно, нет. Какая разница? Мне нравится смысл.

– Я вижу, ты себе роль уже выбрал.

Не только плохих парней придется убирать. Пусть даже не своими руками. Случайных жертв не избежать. И это не война, а зачистка. И она уже идет полным ходом. Вопрос только в том, когда они осознают, кто ее ведет, – пепел падает с сигареты прямо на пол, но я не замечаю, продолжая смотреть в темные глаза Джейсона. Он не выглядит растерянным или сомневающимся. И хотя мы не говорим об этом вслух, мы оба знаем, почему делаем то, что делаем. Уничтожить. Все, чем жил и дышал Лайтвуд, что создали его мерзкие руки и ум, похоронить вместе с ним, превратить в пепел его последователей. Убрать свиту, вслед за погибшим королем. Пусть катятся в ад.

Мой взгляд опускается на наручные часы, и я невольно вспоминаю о номере двенадцать в тетрадке Штефана Зальцбурга. Кристина Радий. Следующая. И дата уже назначена. Мой алтарь с цепями и веревками ждет ее. Женщин в моем списке мало. Эта последняя. Первой была Элис Шмитд. Миниатюрная брюнетка, которая предпочитала наблюдать, давая указания своему любовнику, что делать с «заказом».

Они меня не щадили. Когда в комнату заходила женщина, я на подсознательном уровне надеялся, что она не будет так жестока, как мужчины. Но в реальности вышло иначе. Я запомнил ее, несмотря на то, что почти все время находился под кайфом. Элис Шмитд, но в тетрадке ее записали, как Алиса. Запомнил, потому что она была первой. Алиса закусывала губы от удовольствия, впиваясь каблуками в мои распятые по полу ноги, пока ее любовник делал свое грязное дело.

И когда они ушли, я впервые за все время расплакался. Не потому, что все мое тело болело от того, что со мной творили садисты и извращенцы. Я позволил себе, на мгновение, мизерную дозу надежды, вспомнив о матери, когда вошла Элис. Для пятнадцатилетнего подростка образ женщины все еще был сильно связан с единственным самым близким человеком.

Наверное, этот был тот самый момент, когда я особенно ясно осознал, что никто и никогда не придет, и не спасет меня.