Договариваются задешево, а потом все равно приходится платить втрое больше…
Он бы еще долго растекался, но Вадим негромко бросил:
— Эти конкуренты?
И просто положил перед Селимом весьма красноречивые фотографии, на которых были запечатлены те двое, что похитили и доставили к нему женщину. Видимо, их нашли по горячим следам и разобрались.
Он осекся, замерев на полуслове.
— Что ж ты замолчал, рассказывай, я слушаю.
Селиму вдруг стало так тоскливо при мысли, что отвертеться не удастся. И очень-очень страшно, потому что в глазах русского и без того читался приговор, а что же будет, когда придется выложить ужасную правду?
Как сказать, что женщина мертва???!
— Господин… я не знаю, как обращаться… — начал он, кося по сторонам в поисках спасения.
— Без имен, — сухо отрезал русский, едва заметно дернув щекой.
— Господин… я расскажу, что знаю. Но… — тут Селиму пришла в голову удачная идея.
Глава 8
Нужна небольшая передышка, чтобы успеть выстроить правдообразную цепь. И он ее получил. Прежде всего, удалить лишних свидетелей.
Эта троица вежливых людоедов под бокам и за спиной заставляла Селима трястись, постоянно ожидая, что вот сейчас ему свернут шею. А наедине с тем страшным русским он хотя бы мог видеть его постоянно, это хоть как-то успокаивало.
Однако передышка подошла к концу. По знаку русского все трое вышли. И…
И вот теперь надо было что-то говорить, потому что русский ждал.
— Господин…"
"— Я уже это слышал.
— Да-да… я могу сказать, кто посоветовал той женщине этих конкурентов, — тут он даже приободрился, потому что в глазах русского зажглось внимание.
И снова разлился жалобами, как ужасно бессовестно перебивают клиентов эти конкуренты. По лицу русского понял, что у того терпение на исходе. Пришлось выдать маленький кусочек правды.
Но русский отреагировал странно. Стоило услышать имя Софии Степановны, как он ощерился тигром. Селим и дернуться не успел, как тот одной рукой схватил его за горло, резко притиснув к столу, а второй приставил к затылку револьвер.
— Это я уже знаю.
Говори то, чего я не знаю.
Селим чуть не умер на месте, разом вспомнив маму и всех святых. Холодное дуло больно вдавливалось в его жирный загривок, и рука у русского не дрожала. Было очень страшно сказать правду, но и не сказать еще хуже.
— Господин! Не надо! Не надо! Я скажу! Скажу! Только отпусти! — завизжал он подергиваясь в жестких руках.
Пистолет убрали.
— Слушаю.
— Господин… — Селим не сдержался, заплакал от жалости к себя, постанывая и подвывая.
