Продавец цветов

Я не стала захлопывать подъездную дверь до конца, а оставила ее слегка приоткрытой. Сама же быстро заняла позицию сбоку от нее, плотно прижавшись к стене. Грохот шагов в подъезде стремительно нарастал. Я посмотрела в сторону Соболева. Он уже добежал до своей «девяносто девятой» и сейчас пытался вставить ключ в замок и открыть дверь. На мгновение звук шагов из подъезда внезапно прервался. Бежавший наверняка почти достиг двери и решил, чтобы не терять драгоценного времени, не утруждать себя изысканными манерами, такими, как открывание двери рукой.

На все сто процентов я была уверена, что он сделает финальный прыжок, чтобы распахнуть ногой дверь на манер Брюса Ли.

Я резко развернулась и описала правой ногой в воздухе широкую дугу. Изгибом стопы я поймала голень вылетевшего из дверного проема первого нападавшего и резко подсекла ее. Он нелепо взмахнул руками, неуклюже выбросил их вперед и полетел на выщербленный асфальт.

Раздался приглушенный шлепок. Затем он быстро, но не очень ловко преодолел единственную ступеньку, и покатился по земле.

Из дверей он вылетел настолько стремительно, что его движение было остановлено только столкновением с деревянной лавкой-калекой, стоявшей перед подъездом. Лавка устало и даже как-то обреченно скрипнула и покосилась набок еще сильнее.

Я сразу же напрягла слух: никаких звуков из подъезда больше не доносилось. Тем не менее на всякий случай я быстро обернулась и бросила взгляд в затененную глубину подъезда. Азиат все так же лежал в благоразумном беспамятстве.

Его лицо сморщилось. Я еще раз напрягла слух, но второй нападавший свою деятельность пока никак не озвучивал.

Я развернулась и быстрым шагом отправилась к машине Соболева. За это время он успел ее завести и сейчас подавал поближе к подъезду. Проходя мимо поверженного здоровяка, скорчившегося у лавки, я посмотрела на него, широко развела руками и подарила ему милую извиняющуюся улыбку.

— Извини, дорогой. Так получилось, — как бы оправдываясь, произнесла я.

Но вместо того, чтобы достойно признать свое поражение, он завозился на земле и, увлекаемый жаждой мщения, попытался подняться. Но последние события настолько основательно потрясли и подорвали его физические возможности на ближайшее будущее, что он бессильно упал обратно. При этом он мелко задрожал, как дрожит старая лошадь перед так и не взятым препятствием, проливая горькие лошадиные слезы по безвозвратно ушедшей ипподромной молодости.