– Пока ты опросишь парней, Владу пусть осмотрят еще разок?
Он глядел на меня так, будто это за мной было решающее слово в вопросе здоровья Влады и одновременно основная ответственность за него.
– Я спрошу у нее, – ответил я, поднимаясь."
"Владу я нашел на том же месте, где утром обретался и сам, проясняя голову. Она сидела на перилах, сгорбившись, засунув ладони в подмышки и зарывшись носом в высокий воротник Ольгиного желтого свитера, и напоминала нахохленного, озябшего воробья. Опустился напротив на корточки и обхватил тонкие лодыжки, заглядывая в глаза, замечая их красноту и слипшиеся мокрые ресницы.
– Я не хотела… этого, – она дернула головой в сторону Варавинской кухни, но почему-то мне показалось, что говорит она о своей способности видеть ужасные вещи в принципе.
– Я знаю. – Кто вообще мог бы хотеть такое, да еще и не от случая к случаю, а постоянно. – Нам стоит о чем-то их предупредить?
– Как? – вскрикнула она, и ее брови сошлись, образуя несколько глубоких складок, будто подчеркивающих горестный надрыв в ее голосе.
– Хочешь пойти и сказать своему другу, что его нерожденный ребенок уже мертв?
Первым побуждением было отшатнуться. Или поддаться полному отрицанию. Психануть, закричать: «Что ты городишь! Это уже чересчур!», или вообще – «Знать ничего такого не хочу!» Потому что это было и правда слишком. Слишком для этого утра, для этой чокнутой недели, на которой Влада вторглась в мою жизнь, слишком вообще для всего! Вот только обреченность и однозначное горе в больших темных глазах были как приговор.
Его не оспорить даже в самой высшей инстанции и не проигнорировать, не сбежать на край света. И всю его тяжесть сейчас водрузила на свои поникшие плечи Влада.
– Это… Может, еще что-то можно сделать? – она не покачала головой, не возразила, просто смотрела с такой бесконечной виной, будто считала себя причиной непоправимого. Но это неправильно!
– Что, если в этот раз ты ошиблась?
– Я бы так этого хотела. Не представляешь до какой степени.
Я вскочил и стал расхаживать. По работе я сталкивался с людскими трагедиями ежедневно.
Чужая боль до сих пор не стала для меня чем-то обычным, привычной декорацией, от которой не избавиться, но можно уже просто не замечать. Но все же когда плохое происходит с кем-то близким, ощущается все совершенно по-иному. Тут уже не выйдет отстраниться от эмоций, стараясь глядеть на события непредвзято.
– Нужно как-то им сказать, – Влада, видно устав от моих молчаливых хождений, сползла с перил.
– Я сам! – остановил ее.
