Проклятый дар

…Горький дым вырывал из горла колючий кашель и не приносил никакого удовольствия. Может, и в самом деле пришло время бросить курить? Матвей старательно загасил сигарету, секунду-другую полюбовался звездным небом, а потом толкнул дверь сарая.

Сено пахло с раннего детства любимым ароматом – солнцем и летом. Раньше Матвею всегда хорошо спалось на сеновале, а сейчас вот сон все не шел. Память, как заезженная пластинка, повторяла сказанное Ставром. Это было благородно, то, что они переживают за его жизнь. Благородно и одновременно обидно, словно он не взрослый самостоятельный мужик, а несмышленый ребенок, словно нуждается в их заботе и жалости…

Тихо скрипнула дверь сарая, Матвей приподнялся на локте, всматриваясь в темноту.

– Кто здесь? – спросил он шепотом, уже зная ответ.

– Это я, – послышалось совсем рядом, а щеки коснулось жаркое, пахнущее мятой и немного душицей дыхание. – Можно? Не прогонишь?

– И хотел бы, так не смог. – Сердце затрепыхалось радостно и растерянно одновременно, разгоняя по жилам вмиг вскипевшую кровь.

– Чтобы ты ушла? Нет!

– Я подумала, может, это последняя ночь. – Теперь его щеки коснулись губы, а в грудь уперлись теплые ладошки. – Мы же не знаем наверняка…

– Мы знаем. – Он перекатился на живот, подминая под себя Алену. Он ничего не хотел слышать про последнюю ночь. Только первая… – Все будет хорошо.

– С тобой все иначе, мир разноцветный. Понимаешь? – Ей было трудно говорить из-за его поцелуев, но она все равно говорила.

Для него все это казалось непросто, он тоже отвык от того, что мир может быть разноцветным, а она показала, открыла в его душе какую-то потайную дверцу, выпустила на волю то светлое и по-детски радостное, что пряталось внутри.

– Понимаю! – Он пробежался пальцами по ее шее, зарылся лицом в дурманно пахнущие волосы.

Алена выбралась из сарая сразу, как только Матвей уснул, осторожно, без лишнего шума прикрыла за собой дверь, с тоской посмотрела на догорающие в небе звезды.

– Пора, сестренка! – Ставр стоял тут же, прислонившись плечом к сараю. – Я понимаю, дело молодое, любовь-морковь и все такое, только ждать больше нельзя.

– Нельзя, – эхом повторила она и зябко поежилась от предрассветной свежести. – Я сейчас, только умоюсь.