Ее представители были у всех на слуху: Шереметевы и Воронцовы, Урусовы, Трубецкие и Оболенские, Голицыны и прочие именитые аристократические фамилии, неразрывно связанные с историей Российской империи. Фамилии эти то верно служили трону, то изрядно его пошатывали и при этом всегда знали себе цену. Вернее, никогда не сомневались в том, что она неизменно высока. Не сомневались они и в своем праве оценивать людей, благосклонно признавать их равными себе или же категорично отвергать – ведь это было не только их право, но и обязанность.
Иной господин годами мог добиваться такого признания, образно выражаясь – рвать жилы, карабкаясь на желанный олимп, но результат все равно был бы очень скромным. Неправильный с точки зрения истинного аристократа брак, неподходящее происхождение, дурные манеры – и все, равным считать его никогда не будут. А другой может куролесить напропалую, пьянствовать до белой горячки и спускать в карты сотни тысяч рублей – для сообщества аристократов он будет вполне свой, можно даже сказать, насквозь родной и знакомый.
Пусть и с некоторыми, вполне простительными для увлекающегося человека, слабостями. В сословном же обществе, коим являлась Российская империя, это признание означало многое. В первую очередь возможность решить многие важные вопросы без особых затрат времени. А также нервов и денег. Все знали всех, и мало того – зачастую еще были в очень далеком, но все же родстве. В итоге получалось в полном соответствии со словами Грибоедова: «Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, ну как не порадеть родному человечку!» И радели, да еще как! Впрочем, даже если особого сродства и не было – все одно могли помочь, уже как собрату по сословию.
Разумеется, работало это не всегда: в конце концов, личная приязнь или же неприязнь человека к человеку – тоже не последнее дело. И, конечно, лень-матушка – куда же без нее?
– Вчера я был в Зимнем дворце и заметил, как министр двора выговаривал своему помощнику…"
"Александр покосился на беседующую парочку из двух прожженных царедворцев, начавших свою карьеру еще при прошлом императоре (именно тогда французский был официальным языком двора), и взял бокал с подноса, что величаво плыл в руках привычно-невозмутимого ко всему лакея.
«Тоже, можно сказать, вращается в высшем свете».
Отпил терпкого шампанского, произведенного на виноградниках предприимчивой французской вдовы[9], и вернулся обратно к колонне.
