Пропавшие без вести

Поговорим немного…

Татьяна легла, но долго еще за затворенной дверью слышала их приглушенные голоса, временами тихий звон рюмок да изредка едва слышное падение на доску неловко передвинутой шахматной фигуры.

Михаил и Бурнин расстались тогда, вероятно, часов в шесть утра.

— Ну, твой «душка-поручик» не слишком деликатен, — ворчливо скачала Татьяна утром.

— Ведь около пяти лет мы не виделись, Таня. За столько лет в первый раз… Не гнать же человека! Я и сам ему рад, — возразил Михаил.

Тут было нечего возразить: ведь в самом деле это был друг Мишиной юности и пять лет в самом деле очень порядочный срок, чтобы отдать старому другу целую ночь, на этот раз отложив и работу и отдых.

На другой день, вернее — в тот же самый день, потому что он ушел рано утром, Бурнин пришел опять.

Он принес вино, шоколад и фрукты. Сказал, что явился по делу: у него родилась идея свести Михаила с одним солидным военно-медицинским авторитетом, работающим в той же области…

После обеда, торопясь в мастерскую, уже накинув пальто и в шляпе, Татьяна улучила минутку, шепнула на ухо Михаилу, чтобы он отвязался от друга и сел за работу.

Когда же она поздно вечером возвратилась, Бурнин продолжал сидеть в кабинете Варакина и между ними опять лежала шахматная доска…

Таня была возмущена. Едва поздоровавшись с Бурниным, больше она не сказала ни слова.

Между Таней и Михаилом из-за этого произошла даже ссора. Миша ее упрекал в нечуткости, но она заупрямилась и не сдалась. Может быть, это была ревность. Но Анатолия она не могла видеть.

Анатолий, казалось, понял свою вину и ушел довольно поспешно. На другой день Татьяна получила к обеду букет.

После этого Анатолий не являлся в течение нескольких дней. Он и сам был занят в академии. А когда неделю спустя он позвонил в их квартиру, ему отворила дверь Татьяна.

— Извините, Анатолий Корнилыч, Михаил за работой, а я сейчас уезжаю, — сказала она с любезной улыбкой, но не умея скрыть неприязнь.

Однако Бурнин отнесся без обиды к отказу принять его дома, так же как к отказу от его приглашений в театр.

Он взял интимный, полумальчишеский тон, был с Таней мил и упорно-навязчив, льстил ей, носил цветы и, брызжа здоровьем и радостью жизни, прямо и просто добивался общения с их семьей, а Татьяну дразнил, называя Цербером.

— Слушайте, душка-поручик! Это же дерзость и грубость? Ведь Цербер — это собака! — шутливо обиделась Татьяна.

— Цербер не просто собака, а собака божественного происхождения и особого назначения! — возразил Бурнин.