Пропавшие без вести

Иван не чувствовал под собой ни жесткой доски, ни колючего ворса армейской шинели, касавшейся щеки, не ощущал душного запаха хлорной извести, камфоры и лизола. Иногда он слышал хрипловатый голос, казалось — знакомый с детства, который порождал ощущение тепла, покоя и мира. Хотелось назвать его ласковым именем — «няня», «папа»… Этот голос, обращаясь к кому-то, что-то мягко ворчал, за что-то отчитывал.

— Ну что, бока отлежал? Давай поверну, — говорил он. — Нет, так ничего не выйдет… Я, брат, сам не ахти как силен! Ты меня обними за шею.

Вот так… Ну вот и ладно. Теперь тебе легче будет…

— А ты что? Опять тебе пить? — обращался он к кому-то другому.

— Алеша, Алеша, не вскакивай! Доктор сказал, что еще нельзя. Позови, я подам, что надо…

— Товарищ Суровцев, как ваш сосед? Держит градусник? Вы у него осторожно возьмите… Не стряхивайте, я сам! Разобьете, и не достанем другого. Ну как у него?

Вдруг скрипнула дверь, что-то стукнуло.

— Иваныч! Комиссия! Немцы! — испуганно выкрикнул кто-то.

Балашов в первый раз в тревоге открыл глаза, взглянул и зажмурился.

Он узнал страшную обстановку пленного лазарета, — хоть это была и другая палата, но те же железные койки без тюфяков, те же недвижные кучки шинелей.

Смятение, ворвавшееся откуда-то из другого мира, тревожный возглас: «Комиссия! Немцы!..» — заставили его с содроганием окончательно все припомнить. Иван застонал, как от острой физической боли…

— Achtung! — раздалась команда невыносимо гнусным, пронзительным голосом.

Еще нигде во всем мире, никто, никогда не командовал «смирно» больным и раненым.

Только фашисты могли изобрести порядок, по которому при входе в палату начальства из «высшей расы» подавалась эта команда. Ходячие должны были вскочить, а лежачие вытянуть руки вдоль тела и головы повернуть на «начальство».

Иван опять приоткрыл глаза.

Фашистский главврач, рослый и важный немец «оберштабартц», за ним гестаповский гауптман, немецкий фельдфебель, а в хвосте — угодливой походкой седой и ничтожный, похожий на гриб, старший врач отделения Коптев и за ними солдат-санитар вошли в изолятор.

— Потапянц Якоб, — вызвал фельдфебель, глядя в бумажку.

— Я, — отозвался больной, лежавший наискосок от Ивана. Вся «комиссия» подошла к нему. Коптев сдернул с больного шинель. Солдат в резиновых красных перчатках нагнулся к больному и стал его раздевать.

— Как твой фамилия? — по-русски спросил гестаповец.

— Еврей?! — крикнул гестаповец.

— Юде?! — крикнул гестаповец.