Пропущенный вызов

Сказал, нечего казенную койку пролеживать, а эпикриз и бюллетень он на днях завезет.

– Так мы сейчас с Максом тебя заберем…

– Я уже дома.

Лизе стало стыдно.

– Как же ты поднялся по лестнице? – глупо спросила она.

– Любви захочешь, еще не туда поднимешься. Серьезно, Лиз, давай скорее, я что-то не могу уже терпеть.

Осторожно ступая, чтобы не разбудить детей, Зиганшин вышел из своей комнаты.

Он чутко прислушивался к скрипу каждой половицы и оттого расслышал тихий плач, доносившийся из комнаты Светы.

Крадучись, как разведчик, он поднялся на второй этаж и немного постоял в темноте под дверью Юры.

Там было тихо, и Мстислав Юрьевич рискнул заглянуть. Мальчик спал с важным и сосредоточенным выражением лица, какое всегда делается у детей во сне.

Он постучался к Свете и, не дождавшись ответа, вошел. Девочка лежала, укрывшись с головой, и плакала.

Зиганшин сел на пол возле ее кровати и пожалел, что сам давно разучился плакать."

"«Какая сволочь, – тоскливо подумал он о себе, – поселил детей у себя и даже не спросил, хорошо ли им, не хотели бы они жить в своей квартире… Худо-бедно обеспечил их пропитанием и решил, будто все в порядке.

Раз они спокойные и не закатывают истерик, стало быть, смирились. Полез за каким-то чертом в расследование это идиотское, пытаюсь из совершенно разномастных кусков сложить единую картинку и не вижу, как нужен своим детям. Вот я молодец, решил горе утопить в работе, а дети пусть сами как-нибудь. В те редкие дни, что я видел их раньше, я был с ними весьма строг, чтобы не сказать хуже, конечно, они меня боятся, и боятся, что я их накажу или выкину, если они будут при мне горевать».

Света затихла.

– Ты плачь, плачь, – сказал Зиганшин, – я просто рядышком посижу, чтобы тебе не так страшно было.

– Мне не страшно, – всхлипнула она.

– Даже мне, и то страшно, – он легонько пожал высунувшуюся из-под одеяла пятку, – но мама все равно рядом, просто мы не можем с ней поговорить. Когда я был примерно такой, как ты, заболел корью, твоя мама ухаживала за мной, заразилась, попала в больницу, и я ездил ее навещать.

Меня не пускали, только принимали передачи и разрешали поторчать под окнами. Я бегал, махал руками, кричал и знал, что Наташа на меня смотрит, хотя мне не было ее видно через стекло. А пока ехал к ней, мечтал, что порядки в больнице изменились и свидания разрешили, и придумывал, что ей рассказать. Сочинял целые истории, даже привирал немного в уме, но меня так и не пустили ни разу.

– Ни разу?

– Не-а.