Прощай, предатель! (СИ)

и всe это происходит в неприятной тряске и непрерывном движении. Меня хаотично несет куда-то, как будто я попала в безумный сюрреалистичный водоворот, из которого невозможно выбраться.

Господи... что происходит?!

Я барахтаюсь, задыхаюсь, плаваю в этом кошмаре и никак не получается вынырнуть на поверхность. Как будто ее не существует.

Но человеческие голоса вокруг доказывают обратное. И вытягивают из мглы обморока.

— ...Люся, документы ее где на оформление? — брюзжит неприятный голос какого-то мужика. — Обменная карта где?

— Не было при ней ничего, Александр Леонидович! Ни сумки, ни пакета.

— Только этого нам еще не хватало, — злится неведомый Александр Леонидович. — У меня договорное кесарево по плану, а тут анемичную бомжиху без обменки подвезли!

— Одежда вроде бы не рваная и не пахнет всяким, — робко возражает сердобольный женский голос. — Не похоже.

— Похоже, не похоже... ты глянь, она вся в грязи с ног до головы!

— Так дождь же, слякоть...

— Так, ладно. Некогда болтать. В инфекционное отделение ее вези! Срок навскидку тридцать три-тридцать четыре недели.

Меня без конца трогают, щупают, что-то вкалывают, раздевают и моют. Между торопливыми процедурами задают вопросы, на которые я только панически мотаю головой и тихо скулю от схваток. Становится очень некомфортно, да еще и холодно, аж зуб на зуб не попадает. Но внутри такая слабость, что не могу ни о чем думать. Сильно саднит бедро... и на голове жгучим пожаром пульсирует что-то.

Когда меня укладывают на разложенное родильное кресло, энергии хватает только на то, чтобы приоткрыть щелочки век по резкому оклику врачей. Мутным взглядом ловлю светлые пятна медицинских халатов в каком-то помещении с мятно-зелеными стенами."

"Новая серия болезненных спазмов обрушивается на мое тело внезапно, и ноги орошает обильная горячая влага. Из моей груди совершенно непроизвольно вырывается надрывный жалобный стон.

— Пузырь лопнул! — шепчет всe тот же сочувственный женский голос, и у меня мелькает смутная догадка, что он принадлежит простой санитарке.

Я ничего не могу ответить — мне слишком плохо, но мысленно цепляюсь за этот ласковый голос, как утопающий за единственную соломинку. Только его звуки и не дают сойти с ума, забиться в нервной истерике. Наверное, если я когда-нибудь и представляла себе идеальную маму, то она говорила бы со мной именно так. Опекающе-заботливо...