Больно.
Егор ослабляет хватку и осторожно раскачивается, стараясь не причинять много боли. Медленно, крайне аккуратно, хотя... желание насаживать её на себя грубо и жёстко заставляло его тихо рычать от неудовлетворения.
— Расслабься, — не может остановиться, — расслабься, мать твою, Ксенакис! — Гордеев приподнимается, возвышаясь над ней. Собирает с её лобка остатки своего семени и, растирая его, снова опускает пальцы вниз. Задевает клитор и массирует тот, ожидая хоть какой-то отдачи.
Идиот. На что ты надеешься вообще?!
Егор не может сдержаться и снова вновь переходит на более грубые толчки.
Ускоряясь и углубляясь больше, чем стоило. Наблюдая за тем, как Дани кусает губы и сводит брови от боли. Она цепляется за его руки, и острые ноготки впиваются в кожу. Егор не чувствовал. Ни боли, ни жжения. Это было что-то другое. Несопоставимое ни с чем. Животное. Дикое.
Снова. Толчки. Резче. Ещё...
— Ссс! — зашипела, когда он толкнулся в очередной раз и, почувствовав стенку, задержался на несколько мгновений. Впитывая те ощущения, когда головка члена упирается в тот предел, от которого его крышу сносит окончательно, — мне больно, Егор!
Она распахнула глаза и уставилась на него.
Не моргая. Распарывая ему грудину. Так глубоко... не он... А она.
Рваный выдох. Подался назад.
Он же говорил, что больно не будет.
А ведь она даже не сопротивляется.
Несколько секунд, которые длились целую вечность. Ей так показалось...
Егор сгрёб девушка с капота и развернувшись, сам облокотился бёдрами на автомобиль. Посадил её сверху, продолжая удерживать.
Боясь, что она снова взбрыкнёт. А ведь тогда он действительно сделает ей больно.
Сделает.
И даже не опасается, что ему придётся за это ответить. Ни капли страха. Как и сомнения. Тёмная завеса перед глазами. Черная похоть и желание обладать тем, что ему априори не должно принадлежать. Это ведь Ксенакис. Та, что когда-то распорола ему брюхо. Он ведь просил её... но Даниэла предпочла сделать вид, что ничего не знает. А может, она действительно не знала? Не поняла? Но он слишком поздно это осознал.
К тому времени, как эта мысль стала всё чаще посещать его голову, он уже слишком привык причинять ей боль. За свою боль. За её равнодушие.
— Сама, — прохрипел, усаживая её на себя. Обхватил ладонями бёдра, больно спиваясь длинными пальцами в ягодицы. Подтолкнул, помогая раскачаться, — двигайся... сама. Давай...
Стиснул челюсти, когда она несмело начала двигаться. Смотрел на её грудь, покачивающуюся перед лицом. Темно, мать её.
