Он взял, стараясь не коснуться маленькой ладони, и зажал в кулаке хранившие тепло ее руки ключи.
— Спасибо большое. Вы меня вчера спасли. За все спасибо!
— За доброту и ласку, — попыталась шутить Стася.
— И за них тоже! — усмехнулся Степан. — Ну, до завтра! В десять нормально?
— Да, вполне, — ровно ответила она. — До свидания, Степан Сергеевич.
— До свидания, Станислава! — бодро, с намеком на веселость попрощался он.
Печальными и почему-то мудрыми глазами она смотрела в сторону, не на него. Он старался не замечать, не видеть, но всего на секунду, на малюсенькую секундочку, разворачиваясь к двери, уловил кусочек этого взгляда, как обжегся.
Больших рванул, распахивая на себя, дверь, переступил порог, шагнул к лифту и обернулся. Дверь за ним плавно закрылась. Не хлопнула, не стукнула — медленно под силой собственной тяжести закрылась. И замок не прогремел запиранием на ключ.
Степан подошел к лифту, нажал кнопку вызова, отстраненно подумав, что не представляет, где территориально находится, ну, это-то ерунда, главное — выехать со двора.
А там разберемся!
Бесшумно подъехал лифт, обнаружив свое прибытие открыванием дверей.
Степан посмотрел в пустую кабинку, и в этот момент что-то случилось с его сознанием. Что-то сильное, как кулак, шибануло откуда-то из солнечного сплетения по мозгам, очищая от плесени страхов, условностей, идиотизмов!
— А-а-а! Твою мать! — обложил он себя, обстоятельства, жизнь растреклятую, загнавшую надежно страхами в безопасный отстойник.
И огромными шагами ринулся назад, шарахнув с разгона об стену отлетевшей входной дверью, как разбушевавшийся посреди зимы медведь-шатун.
— Стася!!! — заорал от души на всю квартиру и близлежащий район вместе с нею.
Она вышла ему навстречу и смотрела такими большущими глазищами.
Разобрать, что выражали ее глаза, он не успел — не сбавляя шага, оказался возле, сгреб на ходу одним мощным движением рук и поцеловал!
Сильно. Безвозвратно. Отчаянно. И не мог остановиться!"
"Все ухнуло, как в пропасть, остались только они одни в этом поцелуе.
Степан раздевал ее и себя с незнакомым, несвойственным ему неистовством, ударившим в голову, как хорошее вино, и метался, смеясь, прижимая голенькую Стаську одной рукой к себе — от входной двери, которую почему-то надо было обязательно закрыть, через коридор, в спальню. И рвался вперед, изучая ее руками, губами, взглядом.
Опомнился вдруг и спохватился, что может сделать ей больно, приказал себе умерить пыл юношеский.
