Вызовите вы в конце концов своего стукача сюда, да расспросите его, на каком основании он меня оговаривает. Да ещё каких-то там Машек приплетает. Что, может и часовню тоже я развалил? — возмущаюсь я.
— Какую часовню? — тут же сделал на меня стойку Следаков.
— На городском кладбище. — Вовремя вспомнил я рассказы Нины из цикла «знай и люби свой город».
— Нет, часовню не ты. — Завис опер, снова перебирая заляпанные чернилами листы, исписанные корявым почерком с французским наклоном.
Неожиданно в кабинет ворвался Пацюк и, отозвав своего начальника к окну, стал что-то ему негромко докладывать, периодически скашивая на меня глаза и тряся опросными листами какого-то бедолаги, которые у него всё-таки забрал старший и начал читать.
Закончив чтение, он снова уселся напротив меня и продолжил допрос.
— А в каких отношениях, сержант, ты находишься с гражданкой Варламовой Ниной Андреевной? — Задал мне очень нехороший, хоть и простой вопрос, пучеглазый.
— А можно уточнить, что это за Нина, и из какого отряда? А то я многих Нин знаю, только по имени.
Фамилиями вот как-то не интересовался. — Леплю я отмазку, первой пришедшую на ум.
— Хорошо, уточню. Она в этом госпитале операционной медсестрой работает. Перевязки делает. — Уточняет опер, как бы участливо взглянув на меня.
— Так вы про Ниночку говорите, товарищ старший оперуполномоченный! Её я знаю, каждый день на перевязки хожу. — Радостно признаюсь я.
— А в каких отношениях ты с ней находишься? — не отстаёт настырный гэбэшник.
— Как в каких отношениях? Прихожу в перевязочную, Ниночка меня перевязывает, я ухожу.
— Говорю я истинную правду.
— На этот счёт у меня есть другие сведения. — Как то торжествующе произносит старший оперуполномоченный. — Вы с данной гражданкой не только сожительствуете, но ещё вместе воруете и продаёте дефицитнейшие лекарства. — Припечатывает он меня убойным аргументом. — Сейчас мы её допросим, проведём обыска, после чего устроим вам очную ставку. Так что колись, пока не поздно, сержант!
А вот тут я поплыл. Да еще богатое воображение услужливо нарисовало картину допроса юной комсомолки в гестапо.
Так что будь у меня в кармане настоящий ствол, я бы завалил этих мусоров, сжёг все их бумаги и ушёл в партизаны. И хрен бы меня нашли до конца войны, да и после конца тоже. Рука всё-таки сама полезла в карман, но фиг-вам. В затылок упёрся ствол револьвера, а голос над головой зло прошептал.
— Дай мне повод. Не дёргайся. Руки на стол. Только медленно. — Продолжил командовать Рыльский.
