Только не смей врать. Я хочу знать правду.
Правду… Какую правду? Такую, которая ему понравится?
– А что говорит Вячеслав Антонович? Как он тебе это объяснил?
– Никак не объяснил. Он в тяжелом состоянии, в реанимации. Говорить не мог, когда я был у него.
– Вот у него и спроси, когда он сможет разговаривать. Что толку в моих словах, если ты меня ненавидишь? Ненавидишь – значит, не веришь.
– Конечно, не верю. Но мне хочется услышать твою версию.
– Это было неосторожное обращение с оружием, – твердо сказала Олеся.
– Именно то, чего тебе и хочется. Так что можешь не волноваться.
– Зачем же ты сказала про изнасилование?! – заорал Григорий. – У тебя что, мозгов вообще нету? Как у тебя язык повернулся ляпнуть такую глупость?
– За убийство при самообороне меньше дадут.
– Значит, можно марать грязью чужое имя, чтобы себя выгородить, да?! Можно втаптывать в дерьмо меня и отца, людей, которые тебя любили, заботились о тебе, как о родной, да?! Ты не просто глупая мразь, ты… ты…
Он, задыхаясь, искал подходящие слова, лицо покраснело, на виске вздулась вена.
Олеся прикрыла глаза и оперлась затылком о подголовник. Следователь сказал, что если Ситников выживет, ей будет лучше. Нет, лучше бы он умер…"
"… Гриша улетел в Санкт-Петербург решать какие-то вопросы с таможней по поводу пришедшего по морю груза, и Олеся предвкушала длинные радостные выходные, проведенные вдвоем с Ситниковым. Ей было что ему сказать.
В субботу у Вячеслава Антоновича образовались какие-то важные дела, и он сказал, что освободится ближе к вечеру и будет рад, если Олеся встретит его дома горячим ужином.
Ужин этот ей хотелось сделать торжественным и нарядным, потому что разговор предстоял важный для них обоих. Она примчалась часов в двенадцать, нагруженная сумками, и воодушевленно принялась за уборку квартиры. Пусть все сверкает, блестит, пусть все будет чистеньким и праздничным. Она даже сменила постельное белье и повесила в ванной чистые полотенца. Пусть Слава запомнит этот день, потому что день этот – особенный.
Закончив уборку, Олеся так же вдохновенно взялась за приготовление ужина. Потом приняла душ, вымыла голову, высушила и уложила волосы, сделала макияж, стерла ободравшийся за время уборки лак с ногтей и нанесла свежий, того цвета, который так нравится Ситникову.
Слава несколько раз звонил, говорил, что задерживается, и просил не скучать. Пришел он около десяти, усталый, но в хорошем настроении, поцеловал Олесю и сразу сел за стол.
