Птицеед

Ида подалась ко мне, сказала, чуть понизив голос:

— И я ещё раз бесцеремонно напоминаю о приглашении на ужин от моего отца. Тебя не выпустят живым из-за стола.

— Звучит как угроза. Особенно если вспомнить Ларченкова.

— Зря ты так о нём думаешь. Он милый, любит кошек и чай с баранками.

Я хотел сказать что-то ироничное, но тут навстречу нам показался Капитан с незнакомкой, и моя искромётная фраза, достойная того, чтобы её увековечили на стенах храма Одноликой, так и не успела родиться.

Его спутница, миловидная росска лет тридцати пяти, в платье нежно-розового цвета, расшитом фонтанами и пчёлами, непринуждённо болтала.

На русоволосой голове диадема из чёрного железа и густо-бордовой яшмы — это сочетание россы ценили и часто носили на себе подобный камень, предпочитая его утончённым драгоценностям, вроде тех же рубинов. Точно такой же браслет и ожерелье на шее. А вот на пальце, безымянном, уже куда более привычное кольцо с бриллиантом.

Прямая осанка, изящная шея и холодные бледно-голубые глаза.

Очень похожие на глаза Болохова, с той лишь разницей, что они были очаровательнее, чем у угрюмого колдуна. Весёлый курносый нос совершенно не вязался с жёстким взглядом и казался… неуместным.

Август, надо отдать должное, даже бровью не повёл, увидев нас под руку (признаюсь, скажи мне такое во время нашей первой встречи, я бы был куда менее сдержан в эмоциях, чем командир «Соломенных плащей»). Лишь лучезарно улыбнулся, произнеся тоном столь вежливым, что обнаружить в нём булавку можно было, лишь водрузив на нос полдюжины пенсне:

Он представил нас.

Я поцеловал перчатку, Ида произнесла:

Та восхитилась и заговорила быстро, мельком бросила взгляд на меня, остановилась:

— Простите, риттер, мою грубость. Услышав родную речь, я тут же забыла, что в Айурэ не все знают язык моей страны. Я восхитилась, как ритесса легко говорит на моём родном устюжном диалекте. Откуда⁈

— Отец был официальным представителем торговой федерации Айурэ в Устюжени[3].

Мне тогда было четыре года, и мы провели в вашем городе несколько лет, — с улыбкой сказала ей Ида.

Кобальтовая колдунья очаровательно нахмурилась:

— Я запомнила сугробы до неба, мороз, полярную ночь и ошкуя[4], которого застрелил отец на нашей улице.

Они обе рассмеялись, жена посла выглядела очень довольной:

— О, да. С вашим тёплым климатом наш север должен казаться ничуть не лучше Ила. Я заворожена этим диким местом.