Этим тоже не подфартило — не рассчитывали на такой конфуз. Они переминались у стены, сплевывали. Ломакин их не видел, но прекрасно слышал. Кто-то стонал от боли — видимо, душевно припечатали прикладом, кто-то глухо кашлял, потом перестал.
— Вот же, сука, стыдно-то как, мужики… — с отчаянием в голосе пробормотал один красноармеец. — Ну, как так можно, мы уже в Европе — так хотелось до конца войны дожить…
— Не убивайся, Серега, другие доживут, доделают за нас… — вздохнул второй. — Хотя действительно до тошноты обидно… Может, рванем на них, дадим еще кому-нибудь в рыло?
— А я уже дал, — похвастался третий.
— Больше не могу, сил нет, парни… Вот, ей-богу, устал чего-то, колени трясутся, мочи не хватит. Да пошли они в задницу, все равно им хана!.. Заорал бы сейчас: мол, за Родину, за Сталина, да что толку, все равно не оценят…
— Скажите, а это больно? — с дрожью вопрошал молодой голос. — Нет, вы не думайте… Я просто боли сильно боюсь…
— Держись, Илюха, все нормально будет… Больно, но быстро, почувствовать не успеешь…
— А ты откуда знаешь, Серега? — спросил второй.
— Тебя уже расстреливали?
Ситуация складывалась, мягко говоря, невеселая, но приговоренные к смерти сдавленно усмехались, заставляя удивляться расстрельную команду. Появился офицер, что-то каркнул вороньим горлом. «Прощайте, мужики, больше не увидимся…» «А хрен его знает, Серега, сейчас выясним…» Досмеяться не дали — ухнул нестройный залп. Солдаты беспорядочно перезаряжали, снова стреляли… Ломакин, согнувшись в три погибели, дотащился до нар, забылся беспокойным сном…
Глава четвертая
За ним явились перед рассветом.
Заскрежетал замок в стальной двери. Арестанта пулей сдуло с нар, он стоял, покачиваясь, в узком проходе, щурился, тер глаза. Вошел запылившийся штабс-фельдфебель — офицер по поручениям. У него была порвана штанина в районе строчки галифе, и рассеченную бровь украшал отрезок пластыря.
— Хайль Гитлер! — сказал он, с подозрением смерив взглядом арестанта. Тот вытянулся, щелкнул стоптанными каблуками ботинок — что вышло глупо и неуместно.
— Вы… «Болотник»? — Офицер сильно коверкал причудливое и явно не немецкое слово.
— Так точно, господин штабс-фельдфебель, — отозвался Ломакин, облегченно выдохнув. — Это мой псевдоним, полученный по окончании могилевской Абверштелле. Я направляюсь из вражеского расположения к полковнику фон Ритхофену, и очень жаль, господин штабс-фельдфебель, что случилась эта досадная проволочка…
Офицер по поручениям выразительно кашлянул, и Ломакин замолчал.
