Венцель краем глаза отслеживал обстановку — пока никого, дай бог, чтобы и дальше… Нож пронзил живот до рукоятки, Шитов вцепился ему в руку, машинально хотел вытащить, хотя вытаскивать ни в коем случае нельзя, тогда всего кровью зальет! Ноша была строптива, неудобна, гауптман отдувался, обильно потел. Попробуй потащить такого борова одной рукой! Венцель вволок его в развалины, мимо массивных опорных столбов — и с силой отбросил от себя.
Шитов катался по каменной крошке, держась за живот, из которого фонтаном била кровь. Кровь пошла и из горла. Венцель схватил его за ноги, потащил дальше, в темноту руин, бросил за горкой кирпичей и только там, переводя дыхание, опустился на корточки. Но услуги постороннего уже не требовались, умирал Шитов самостоятельно.
— За что? — булькал он, и глаза умирающего затягивала болотная муть. — За что, герр гауптман… Я же верой и правдой…
— Давай, поспеши, не нужен ты здесь, — поморщился Венцель. — Верой и правдой он, ага. Ты еще скажи, что без сна и отдыха. Не буду я тебе показывать советского агента с позывным «Шторм»… Хотя почему не буду? — Он как бы беседовал сам с собой.
— Видишь меня, Шитов? Это я — агент с позывным «Шторм», понимаешь? Не какой-то Томас Эбель, который вообще не при делах, а я — прошу любить и жаловать…
Сколько сил и средств ушло, чтобы выдать его за большевистского агента Томаса Эбеля, уроженца Гамбурга, прекрасного семьянина и отца белокурых близняшек! Идея невероятная, вранье вызывающее — но разве после агиток Геббельса осталось в этой стране что-то более невероятное? Сомнений не осталось, когда этот упырь, курирующий управление польской полиции, на его глазах расстреливал маленьких польских детей! А ведь еще позавчера показывал снимки своих белобрысых ангелочков, умилялся, был таким чувственным, лиричным.
