Гласный и открытый военный трибунал приговорил его к смертной казни за враждебную агитацию в военное время, с отсрочкой приведения приговора в исполнение на неопределенное время. Если наше командование сочтет, что человек перевоспитался, то при повторном рассмотрении дела сможет помиловать его, скостив срок до фактически отбытого.
– А какой, простите, в этом смысл? – поинтересовался Александр Михайлович.
– Осужденный, – сухо ответил я, – является незаменимым в местных условиях техническим специалистом. Во времена господина Джугашвили практиковались так называемые «шарашки» в которых осужденные инженеры, находясь в заключении, продолжали заниматься привычной для себя инженерно-конструкторской деятельностью.
– Понятно! И что же было дальше? – Александр Михайлович снова уселся на свое место.
Я показал им наш славный боевой путь, начиная с ареста «Принцессы Солнца» и кончая выходом в окрестности Порт-Артура. Да, караван арестованных купцов произвел на господ Романовых впечатление, как и сцена ночного расстрела японского истребительного отряда.
Но вот пошли кадры дела при Порт-Артуре. Все прямо приникли к экрану. Господин Лендстрем даже не заметил, как перегнулся через плечо своего шефа. А там стремительно неслись рассекаемые волны, беглыми очередями грохотали орудия и тонули один за другим японские корабли. Господи! Неужели это я между командами орал дурным голосом «всех на дно!»? А вот мой «Быстрый» снят со стороны «Трибуца». Форштевень режет волну, отвернутые на три четверти башни со страшной скоростью выбрасывают в сторону японских крейсеров снаряд за снарядом.
Ну прямо закрашивай название «Быстрый» и пиши «Немезида» или «Страшнее Ада». А потом наш с «Трибуцем» торпедный веер по строю броненосцев и последовавшая за этим череда взрывов.
– Ну-с, Александр Михайлович, – господин Лендстрем распрямился и снова стал протирать платком свои многострадальные очки, – все точно так, как и было в тех телеграммах. Не соврали господа очевидцы.
– Не соврали… – Великий Князь Александр Михайлович достал из своего саквояжа бювар с листами плотной, чуть голубоватой именной бумаги, украшенной по верху гербом дома Романовых и монограммой.
Потом немного подумал и отодвинул бювар в сторону, – Господа, давайте обсудим наши дальнейшие действия, после чего я наконец напишу обещанные письма."
"– Хорошо, Александр Михайлович, сейчас я изложу Вам наше видение обстановки на Дальневосточном театре военных действий.
