Это не любовь – это болезнь какая-то, он и раньше так думал, что чувства к ней больные, нездоровые, что въелась она в него настолько сильно, что, кажется, и жить уже без нее не может.
Иногда думал о ней, и внутри все горит, пылает, дышит. А потом все кажется скоротечным, несбыточным. Слишком счастлив был, чтоб надолго. Отобрал у другого, а удержать не может. Потому что нечем держать, одной любви ей мало. Ей доказательства нужны, как любой женщине, а он пока может только обещаниями кормить.
Сел на бордюр, доставая сигарету, ломая одну за одной, прежде чем прикурил наконец-то. Даже дыма не почувствовал. Сказал, что убьет обоих, и ведь, скорее всего, так и будет, потому что от одной мысли, что с другим она, все тело сводит судорогой и перед глазами чернеет, и красными пятнами ненависть, и ярость с дикой ревностью. Никого так не ревновал, как её, до белой горячки. Когда-то все пальцы о стены сбивал и выл в потолок, напиваясь в хлам. И сейчас выть хочется.
Потому что знает – может уйти. Если от того ушла, то чем Руслан лучше? Опыт, бл***ь, уже есть, как уходить и мужиков бросать. Только он не Сергей. Не умеет отпускать – лучше пристрелить сразу, чтоб не сходить с ума.
И только от этих мыслей страшно становится, и сигарета в руке ходуном ходит. Он запутывается, и удавка на шее сжимается все сильнее и сильнее. Лешаков, падла, таки подписал договор с немцами, а значит, припаял, тварь, себя к Русу намертво, потому что Бешеный сам эти гребаные бумаги первым подписывал, еще до гибели отца, потому что теперь если рвать будет с тестем, то этот кусок уже не оторвет – напять лет, бл***ь, повенчаны католическим венчанием.
Лариска тоже, тварь, денег просила – отец перекрыл ей все доходы. А Руслану тупо негде бабки взять. Есть те, что отец оставил, но этого ничтожно мало.
Зазвонил сотовый в руках, достал из кармана и долго на дисплей смотрел, на цифры знакомые. Почему-то страшно стало на кнопку вызова нажать, словно пальцы онемели.
Наконец-то ответил. Голос матери Оксаны услышал и вскочил с бордюра, все тело прострелило паникой мгновенно, до того, как слово успела сказать – по спине ледяной пот ручьями и виски дикой болью сдавило. Она кричит, а у него каждое слово внутри ожогами отпечатывается, и скулы сводит от того, что челюсти сжал так, что скрип, и сам слышит.
– Их на машине увезли. Вот так просто на улице забрали.
