Путь магии и сердца

Я прекрасно понимала, что папа присматривает, что ему докладывают, пусть не обо всём, но тем не менее, но ответ, который давала самой себе — папа политик, он поймёт, — застрял в горле.

Да, папа политик, но регулярные визиты в мужское общежитие — это перебор. Хуже того, я не смогу их объяснить!

— Кир! — выдохнула уже в панике.

А брюнет как раз на крыльцо общаги внёс и вознамерился поставить на ноги. И поставил бы, если б не мёртвая хватка, которой в его шею вцепилась.

— Мелкая, да не волнуйся ты так… — вздохнул боевик.

И только когда за нами закрылась дверь его комнаты, признался:

— Эмелис, всё хорошо. О тебе Морвен лишнего не болтает.

— Откуда знаешь?

Синеглазый подарил ещё одну улыбку и не ответил.

Я могла допытаться, вытрясти из сообщника подробности, но делать этого не стала. Зачем? Кир не врёт, я точно знаю, а остальное… О Всевышний, кажется, теперь поняла, почему всё вот так, почему упустила контроль над ситуацией.

— Любимый, ты дурно на меня влияешь."

"Боевик изобразил удивление и осторожно поставил на ноги. Тут же стянул с меня шапку и занялся застёжками шубки. Что и требовалось доказать!

— Кир, прекрати.

Я попыталась отвести его руку, но вместо желанной свободы получила крепкие мужские объятия и лёгкий поцелуй в губы.

— Любимый, ты дурно на меня влияешь, — повторила чуть тише, потому что… голос от этого мимолётного поцелуя ослаб. — Прекрати вмешиваться в мои дела.

В глубине синих глаз вспыхнули едва заметные искорки. Гнев? О Богиня, с чего бы?

Зато голос Кира прозвучал подчёркнуто мягко:

— Эмелис, вынужден напомнить, ты — моя девушка. Поэтому я решал, решаю и буду решать проблемы, которые ты наивно считаешь своими. И это не обсуждается.

Хорошо, что руки боевика по-прежнему талию сжимали, иначе я бы непременно осела на пол.

— Любимый, это возмутительно!

— Аргументы? — Он стал непривычно серьёзным и строгим.

Впрочем, лгу. Я уже видела такого Кира — в столовой, когда он объяснял сокурсникам пагубное влияние любопытства; на арене, когда с Кангом, а после с Кейном разговаривал; и перед женской общагой, когда бои запрещал.

Разговор грозил перерасти в ссору, а ругаться не хотелось. Поэтому набрала в грудь побольше воздуха, сказала со всем спокойствием, на какое была способна:

— Кирстен, если так пойдёт и дальше, то по возвращении в Верилию меня сожрут.