После разговора, что состоялся у нас с сыном под Новый год, мы почти не общались. Только по необходимости. Димка злился на меня. Я же набиралась решимости для кардинального объяснения с сыном. Поездка в Питер дала мне небольшую отсрочку. Прекрасный город. Там чудные музеи. Столько всего интересного, нового. Меня просто распирало. Везде хотелось побывать, все осмотреть. Жаль, времени мало, не уложиться. Кроме того, нужно было присматривать за группой из пятнадцати человек, не считая Димки. Всем по шестнадцать. Все шустрые, все о себе высокого мнения.
Да и поездку в другой город восприняли, как рывок к свободе. Так что у меня хлопот хватало. Выше носа. А еще у моих ненаглядных деток почему-то именно в январе, вопреки всем календарям, неожиданно началась весна. Они там, в Питере, как нарочно, поголовно перевлюблялись друг в друга. Без конца приходили ко мне «поплакаться в жилетку» и посоветоваться. Как известно, с подростковой влюбленностью шутить нельзя. Приходилось с наисерьезнейшим видом выслушивать и… слегка тормозить.
Та еще задача! Короче, мне некогда было объясняться с Димкой. И ему проще. Мы с одной стороны вместе, а с другой — он, вроде, сам по себе. Мое положение позволяло не задумываться, правильно ли поступаю по отношению к сыну? Честно говоря, я забралась в себя и закрылась от реальности. Наслаждалась Ленингра…, то есть Питером, его широкими, прямыми проспектами, горбатыми мостиками, стальной лентой Невы. И низким серым небом, как бы охватывающим насыщенный морским воздухом город со всех сторон.
Оно, это небо, будило мечты о необъятных просторах и дальних странствиях. Я беспрестанно любовалась им. А еще думала, думала. Решала для себя важные и сложные проблемы, которые появились так неожиданно и оказались такими срочными. Возвращение в Москву могла сравнить только с катастрофой. И эта катастрофа неумолимо надвигалась.
Мы ехали обратно в плацкартном вагоне. Ребята долго не могли угомониться. Бегали друг к другу в гости, шумели. Ухитрились изрядно выпить в туалете.
Потом пели под гитару глупые эстрадные песни, взрываясь хохотом по малейшему пустяку. Пока не пришел толстый, иссиня небритый проводник. Он страшно орал на них, употребляя нецензурщину и лагерный жаргон. И я с ним поругалась. Но уж затем на полном основании рявкнула своему «детскому саду»:
Детки сразу как-то сникли. Еще немного потолкались, но совсем тихо. И незаметно улеглись по полкам. Через час они мирно посапывали. А я слушала монотонный перестук колес.
