Рабыня демонов в академии магии

И обида на его молчание ушла, растаяв без следа.

Она медленно опустилась на колени рядом с ним. Потянулась и сняла с Мэла очки.

Навстречу хлынула тьма и тоска — беспросветные, бесконечные. Чернее самой черной ночи. Если у боли есть градации и оттенки, то можно сказать, что Мэл жил на самом дне ада.

В ответ вспыхнула рукоять клинка в груди. Разгоняя, рассеивая тьму, исцеляя их обоих.

— Дурак ты, — тихо призналась она прежде, чем коснуться губами губ. — Я тоже тебя люблю.

Мэл замер, не веря. Страшась поверить.

И только когда ее язычок настойчиво скользнул к нему в рот, ответил. Сперва неуверенно, боясь, что это окажется иллюзией. Или что она передумает и оттолкнет его.

Но от Таси исходил только свет. Доверие, радость, стремление поделиться… Любовь.

Он почувствовал, что теряет голову, тонет в счастье, снова пьянеет от добровольно подаренного света, как от самого сильного наркотика.

Сначала долго были только поцелуи — нежные и жадные. Потом прикосновения — осторожные, трепетные. Тася откликнулась на них, выгнулась Мэлу навстречу, ощущая каждое движение его души.

Уходящие боль и отчаяние. Робкое, полное тревоги, словно демон боялся отдаться ему, счастье. И голодное вожделение — кому из них двоих оно принадлежало на самом деле?

Чувства выплескивались, смешивались, и уже трудно было понять где чье, отделить свое от чужого. Поцелуи горели на коже, низ живота налился тяжестью, в одежде было тесно, неудобно. Руки Мэла задрали подол, забрались под платье и гладили ягодицы сквозь трусики, рождая сладкую истому.

— Хочу тебя! — пробормотала Тася, задыхаясь от поцелуев.

Мелькнула мысль, что ковер на полу слишком жесткий, и Мэл тут же, не размыкая объятий, потянул ее выше, заставляя подняться. Подсадил на стол, небрежно смахнув на пол пресс-папье и какие-то бумаги, пока его руки все так же гуляли по ее телу, задирали подол, расстегивали крючки… Ну почему она из принципа накупила себе платьев с застежкой на спине, это же так неудобно?!

Пальцы с трудом справились с пуговицами на его пиджаке, перешли к рубашке.

Такие тугие, как он их расстегивает? Она чуть не заплакала от обиды, так хотелось скорее коснуться обнаженной кожи, прижаться, слиться.

— Тише, маленькая, — он успокаивающее ее поцеловал и помог расстегнуть самую упрямую пуговицу, под горлом. — Мы же никуда не торопимся, моя хорошая.

Чем дальше, тем больше демон обретал свою привычную уверенность и властность, которая так нравилась Тасе в нем, и это было так хорошо.