Рад, почти счастлив…

– Эх! Заболеть бы мне! Голову под одеяло. Если у меня будет тридцать девять и пять – никто меня не тронет… – сказал он, растирая воду по лицу, и после короткого размышления прибавил. – Послушай! А можно я у тебя в офисе посижу? Буду тебе помогать. Ты ведь тоже не всегда был здоров. Бывал и болен – помнишь? «Кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, тот не оставит никогда!..» Что же, не пустишь меня?

Выйдя из лифта, он увидел её на площадке.

– Ты понимаешь, – сказала Оля, – у мамы на работе такая ситуация, она где-то месяц не сможет водить Макса.

Ну, на курсы при гимназии. Ты не смог бы её подменить? По вторникам и пятницам, с половины десятого до одиннадцати. Полтора часа! А оттуда отвозишь в сад. Ты же всё равно на работу поздно едешь. Это всего-то месяц, а потом опять мама.

– Я вижу, ты относишься ко мне по-родственному! – смеясь, отозвался Иван.

– Не хочешь – не вози! – обиделась Оля.

– Я хочу, – сказал Иван. – Но не могу. Занят обретением адекватности. Между прочим – по требованию друзей и близких.

Так что, мне теперь в офис к девяти, а ещё я лечу в Берлин на конференцию!

В глухом ошеломлении, ничего не сказав, Оля пошла по ступеням вверх.

«Ну вот – контузило человека!» – усмехнулся Иван, заходя в дом. И вдруг через смех ему стало страшно.

«Ладно-ладно, – подбодрил он себя. – Уж хотя бы недели две я должен выстоять! А там посмотрим».

Был ещё вечером в среду трогательный звонок Андрея. Он звонил из Парижа справиться о здоровье дедушки.

– Вроде получше, – отвечал Иван. – Но пока лежит.

Я, кстати, начал новую жизнь, как договаривались.

– Ну и как? – обрадовался Андрей. – Что чувствуешь?

В четверг с утра, прежде чем ухнуть на весь день во тьму «новой жизни», Иван зашёл к своим и увидел картину, от которой отвык – дедушка сидел на кухне и завтракал под телевизор! Конечно, он был исхудалый, бледный, но зато – намазывал маслом хлеб, звякал ложечкой, мешая сахар. «Иди-ка сюда, послушай! – махнул он Ивану. – Говорят про коммунальные платежи!»

Иван скинул куртку и, плюнув на расписание, на всё, какое угодно «новое», сел рядом с дедушкой.

Как спасшийся пленник, Иван ринулся восполнять упущенную радость свободы. Улыбка несла его над детской площадкой, и над обледенелой тропой, и над проталиной, залитой паром из открытого люка. Изредка он замедлял шаги – полюбоваться, как не оставляя следов прыгают воробьи по бриллиантовой корочке снега. Кто-то, прошедший раньше, бросил им весёлую горсть пшена.

У края гаража дворники навалили снег.