— Я должен был предупредить, что задержусь? Простите. Не привык следить за временем, — он замолчал — и вдруг, ошеломлённый, посмотрел с сомнением и надеждой. Перо в руке дрогнуло. — Вы меня… ждали?
Ева переступила с ноги на ногу. Помедлив, подошла к столу и опустилась демону на колени. Кресло скрипнуло. Красные глаза распахнулись. Перо выпало из дрожащих пальцев. Велар тяжело сглотнул. Замер, не дыша. Смотрел, не смея пошевелиться."
"Ева наклонилась к его лицу, и руки демона сжались в кулаки, а затем нерешительно, словно боясь спугнуть, опустились на её талию, смяв ночное платье.
— Вы… — прохрипел Велар, облизав пересохшие губы.
Глаза, огромные, жадные, потемнели, и, сидя на коленях супруга, между столом и горячим телом, Ева отчётливо ощутила чужое возбуждение.
Демон не шевелился — только руки дрожали на её талии — ждал.
Ева попыталась его обнять, но не смогла. Попыталась улыбнуться — получилась гримаса. Тогда она наклонилась ближе и выдохнула Велару в губы: «Спасибо» — и поцеловала, чувствуя себя обязанной это сделать.
* * *— Ты подсунул ей лже-семью, и она купилась? — сестра покачала головой.
— Тише! — шикнул я, покосившись в сторону арки.
Когда приходила Махаллат, Ева приветствовала её кивком и поднималась наверх, в спальню. Сегодня она бросила на столе недопитый чай и документы, над которыми работала.
Махаллат закатила глаза:
— Её родителям сейчас года два или меньше. Зависит от того, сколько времени они провели в Ордене, а ты показал ей… пф-ф.
— Она поверила, — сказал я в своё оправдание.
— И пришла ко мне. Сама.
Лучшее, что случилось за тысячи лет. Чудо, о котором я не смел мечтать и которое теперь прокручивал в голове, не в силах поверить. Она пришла. Сама. В своей ужасной, наглухо закрытой рубашке. Опустилась ко мне на колени, словно мы были обычной семейной парой и перед сном дарили друг другу нежность. Она меня поцеловала! Впервые поцеловала сама, добровольно. Наклонилась. Прижалась к губам. Невероятно!
На столе, среди бумаг, в свете лампы, Ева выглядела открытой и почти желающей близости.
Обнимала за плечи. Не вырывалась, как это было до Ордена, и не сжимала губы, как — после. И я вошёл легко, без сопротивления, растворяясь в любимом жаре, и этот жар, это фантастическое блаженство вырвали из груди горечь, из головы — мысли. Ева не кривилась, смотрела в лицо — не в сторону, не в точку за моим плечом — и я закрыл глаза, делая иллюзию полной, обманываясь. И лишь тишина не давала стать ещё счастливее.
